— Но госпожа не любит, когда вы одновременно пьёте и дерётесь… — потирая ушибленное плечо, проговорил названный офицер «змеёнышей».
— Значит, я сначала выпью, а потом — подерусь! — заявил Децим, а потом повернулся к Разору. — Давайте договоримся так, маэстру Разор: если первые три касания сделаю я, то вы возглавите полк латной пехоты в моём войске! Скажем — на год!
— А если я, то ты вступишь в Орден зверобоев, твоё высочество! — ухмыльнулся Разор и завязал серо-седые волосы в тугой хвост. — И пойдёшь со мной в залив Устриц — охотиться на морских химер! А? До тех пор пока не убьём всех!
— Ага! — не скрывал искреннего счастья Децим.
Он по примеру седого кондотьера скинул кафтан и, забыв о истребованном у Фиданцы виски, бросился на старого ветерана. Публика завопила от восторга, музыканты, подстроившись под сумасшедший ритм боя, вместо кесарянки завели гномскую быструю тапатеру…
Праздник набирал обороты: народ был настроен гулять до полуночи, чтобы в полдень следующего дня присутствовать на венчании. Столы ломились от еды и напитков, на кострах и у походных плит готовили новые кушанья, меж шатров растянули гирлянды из фонарей и флажков… Циркачи, артисты, поединщики и дрессировщики, менестрели и музыканты развлекали гостей. Шумным обычно выдавался первый день. Ортодоксы так и говорили: «Первый день — для людей, второй — для новобрачных». После венчания традиционно начиналась церемония дарения, когда каждый — добрым ли словом, дорогим ли подарком или другим способом — поздравляет молодых. А после неё новую семью должны были благословить родители и отправить их… Или в опочивальню, или — как соизволит его высочество герцог Аскеронский. Что на уме у молодого Аркана — предсказывать не брался никто, даже сам Деспот.
— А ты знал, что он — Кориолан? — спросил Оливьер у стоявшего рядом легендарного вождя Сверкеров.
Они оба, с объёмными кружками пива в руках, с удовольствием наблюдали поединок титанов: два величайших воина Деспотии — старый и молодой — прямо сейчас сошлись в клинче, и страшный скрежет скрещённых клинков заставлял особо чувствительных зрителей болезненно морщиться. Сверкер тоже морщился, но по другому поводу. Его огорчало, что эти дылды-людишки так небрежно относятся к доброй стали…
— Оливьер! Да мне… Да я… — Ёррин явно пребывал в дурном расположении духа и поэтому хамил. — Я в гробу видал его фамилию, если честно. И твою — тоже. И фамилии Шарля и Луи, и имя Цудечкиса. Если тебе это обидно — можешь пообижаться, даже поплакать, или вызвать меня на ристалище! Только учти: затупленный топор называется «молот», и я с удовольствием размозжу тебе всю голову и некоторые пальцы!