Её губы сжались в тонкую линию, но она не ответила, только отвернулась, снова уставившись в свою плошку, будто могла разглядеть там ответы на все вопросы. Я лёг рядом на камень, чувствуя, как голод грызёт внутренности, но не поддался. «Не реально», — повторял я себе, как мантру, хотя голод и боль кричали об обратном.
Бунт из-за воды
Я висел, привязанный к грубому деревянному столбу, под палящим солнцем, которое жгло кожу, как раскалённый металл. Вокруг простиралась пустыня, бесконечный песок и те проклятые чёрные пирамиды, что маячили на горизонте, словно молчаливые стражи нашего ада. Воздух был тяжёлым, пропитанным пылью и запахом страха, смешанным с кровью. Мои запястья, перетянутые грубой верёвкой, саднили, кровь стекала по рукам тонкими струйками, а спина пылала от ударов копья и плети. Во рту стоял привкус пыли и железа, каждый вдох отдавался болью в рёбрах, но я держал челюсть стиснутой, не давая себе стонать. Я всегда был из тех, кто решает свои битвы сам, без лишних глаз и жалоб, кто привык держать удар и идти дальше, даже если всё против. Но сейчас надсмотрщики ломали даже мою выдержку, как ржавый лом гнилую доску.
День начался с несправедливости, которая переполнила чашу моего терпения. Я видел, как надсмотрщик, морда которого напоминала кусок обожжённой глины, вырвал из рук издыхающего старика его жалкую порцию воды — несколько мутных глотков в треснутой миске. Старик, кожа да кости, даже не сопротивлялся, только хрипел что-то бессильное, а этот ублюдок просто вылил воду на песок, ухмыляясь. Ярость вспыхнула во мне, словно разлитый бензин от брошеной спички. Я не думал, просто рванулся вперёд с криком:
— Сука! Отдай!
Прописал ему хук в челюсть и правой под рёбра, заставляя того сложиться пополам и скорчиться на песке, но это был мой единственный успех. Другие надсмотрщики сбили меня с ног в один момент и начали пинать ногами. Сандалии из грубой кожи врезались в рёбра, в спину, в лицо. Я орал, захлёбываясь пылью и кровью:
— Твари! Ублюдки! Я вам всем глаз на задницу натяну! Верните меня!
Но в ответ — только смех и новые удары. Меня привязали к этому столбу, оставив на ночь под открытым небом, как мясо для стервятников. Я посылал проклятья всем — богам, за этот ад, судьбе, за её насмешку, и себе, за то, что вообще ввязался в эту авантюру с раскопками.
Пока солнце клонилось к закату, окрашивая пирамиды в кровавый цвет, я увидел, как мимо повели группу рабов-египтян. Они выглядели чуть лучше нас, чужаков. На них было хоть какое-то тряпьё, их не били почём зря, и они шептались между собой, как люди, а не скот. Бешеная ярость захлестнула меня, как волна.