Стелла сидела чуть дальше, её фигура выделялась в полумраке своей неподатливой прямотой. Будто она была выше всего — выше грязи, боли, унижения. Её лицо, бледное, как у статуи, не выдавало эмоций, но глаза, глубокие и горящие внутренним светом, словно искали что-то за пределами этих стен. Она держала свою плошку в руках, но не ела, а изучала содержимое. Её пальцы, тонкие, но сильные, с обкусанными ногтями, замерли над краем деревяшки, как будто она решала какую-то загадку, недоступную остальным. Эта её отрешённость, её упрямство бесили меня, но в то же время притягивали.
— Уже прикидываешь, как эту баланду можно описать в своей диссертации? «Гастрономия Додинастического Египта: вкусовые впечатления от болотной жижи».
Она медленно подняла взгляд, её глаза прищурились, но губы дрогнули в едва заметной насмешке. Её голос был холодным, как ночной ветер в пустыне, но в нём сквозила усталость, которую она пыталась скрыть.
— Клюквин, если бы я писала диссертацию об этом, то первый раздел посвятила бы твоему нытью. «Хроника жалоб чужеземца: от пива к плети». А что до еды… я просто думаю, из чего это сделано. Может, это не просто помои, а ритуальная смесь. В древних культах еда часто может быть частью обряда.
Я фыркнул, чувствуя, как раздражение смешивается с горьким смехом. Её вечное стремление искать смысл даже в дерьме было почти комичным, если бы не было таким чёртовски упрямым.
— Ритуальная смесь? Ну, тогда я пас. Не хочу, чтобы мой желудок стал частью какого-нибудь обряда вызова удушливых газов. Хотя, знаешь, если они тут варят человечену, то, может, я ещё подумаю. Главное, чтобы это был не кто-нибудь из знакомых. А то вдруг там кусок того жреца с подведёнными глазами? Боюсь отравиться.
Её взгляд стал острее, но она не отвела глаз. Вместо этого она наклонилась чуть ближе, опустив плошку на камень. Её голос стал тише, но в нём был металл, который я уже хорошо знал.
— Ты всё шутишь, Егор. Но подумай вот о чём: а если еда — это их способ привязать нас? Если, съев это, мы станем частью их мира, их времени? В мифах еда часто была границей. Съел — и ты уже не чужак, ты их. Ты об этом не думал?
Я замолчал. Не потому, что я поверил, а потому, что где-то на краю сознания, в тёмном углу, зашевелился страх. А что, если она права? Что, если эта жижа — не просто отрава, а что-то большее, что-то древнее, что цепляет душу, как крюк? Я отогнал эту мысль, покачав головой, и ухмыльнулся, скрывая внутренний холод.
— О, да, ты прям жрица конспирологии. Может, тогда мне вообще не дышать? А то вдруг их воздух — это тоже часть обряда, и каждый вдох делает меня ближе к их божку с жопным именем?