Её глаза сузились, но она не отвела взгляд. Вместо этого она наклонилась чуть ближе, её голос стал тише, но от этого не менее жёстким, как будто она вырезала слова на камне.
— Ты думаешь, я рада этому? Думаешь, я хотела, чтобы нас гнали, как скот на строительство чёрных пирамид? Но я не собираюсь ломаться, Егор. Я не собираюсь ждать, пока всё кончится. Всё это что-то значит. И если моя кровь, или твоя, или этот проклятый камень привели нас сюда, значит, в этом есть смысл. А ты… ты можешь дальше ныть.
Я замолчал, чувствуя, как её слова впиваются в меня, как шипы. Не потому, что она была права, а потому, что спорить с ней было как драться с песчаной бурей — бесполезно, но чертовски захватывающе. Я отвернулся, глядя в окружающую темноту, мои мысли, тяжёлые, как глыбы, которые я таскал весь день, начали ворочаться.
Я снова повернулся к ней, мой голос стал ниже.
— Знаешь, Стелла, если твой ключ — это ещё один камень, который нас закинет в ещё более паршивое местечко, то я, пожалуй, пас. Но раз уж ты так веришь в эти древние головоломки, расскажи, что бы ты сделала, если бы жрецы тебя правда в свои ряды позвали? Ну, чисто гипотетически. Принесла бы меня в жертву этому змею? Или всё-таки выбрала бы кого посимпатичнее?
Она фыркнула, но в этом звуке не было злости, только усталость и что-то, похожее на горькую насмешку. Её пальцы снова начали чертить невидимые линии на камне, как будто она уже рисовала план, который мне никогда не понять.
— Егор, если бы я стала жрицей, я бы первой делом попросила у Великого Змея немного тишины. Чтобы не слушать твои шуточки. А насчёт жертвы… хм, ты бы не подошёл. Слишком много сарказма. Даже богам такое не переварить.
Вечер принёс с собой не облегчение, а новую пытку. Один из надсмотрщиков, здоровяк с туповатым лицом, выстроил рабов в очереди к котлу, стоявшему на огне. Там раздавали деревянные плошки, наполненные какой-то тёплой жижей. Когда подошла моя очередь, мне сунули эту дрянь под нос, я чуть не подавился от вони. Это пахло болотом, гнилью, какой-то тухлятиной — всем, чем угодно, только не едой. Я отошёл в сторону и отставил, а потом и отодвинул плошку, чувствуя, как желудок сводит спазмами от голода, но внутри всё кричало: «Нет. Это не еда. Это ловушка. Съешь — и признаешь, что вся эта хтонь древнеегипетская реальна.» Я стиснул зубы, отворачиваясь, и пробормотал себе под нос:
— Не реально… Не может быть…
Мой голос, хриплый и слабый, потонул в общем гуле барака, но я цеплялся за эти слова, как за последнюю соломинку.
Рядом со мной сидел старый раб, кожа которого была как пергамент, натянутый на кости. Его взгляд был пустым, как у мёртвого, но он жадно вылизывал свою плошку, словно это был деликатес. Его чавканье и хлюпанье резали уши, и я почувствовал, как волна отвращения поднимается из глубины груди. Я отвернулся, стиснув кулаки, чтобы не заорать от отчаянья. Как можно жрать эту гадость? Как можно сдаться и стать скотом? Но голод грыз внутренности, как голодный зверь. И становилось ясно как именно.