А на вывеске над входом, покачиваясь на ветру, висела доска с выжженным названием:
«У Чёрного Очагa».
Название показалось ей издёвкой.
Очаг — символ дома, тепла, жизни.
А здесь было холодно так, будто кто-то вырвал из очага сердце.
— Очнулась, значит, — раздался голос сбоку.
Марина обернулась.
У забора стояла женщина в сером платке и грубой накидке. Лицо — красное от ветра, глаза — щёлочки, в которых читалось не сочувствие, а осторожность. В руках она держала ведро.
— Ты… — начала Марина и запнулась, понимая, что не знает, кто это.
Женщина прищурилась ещё сильнее.
— Ага. Не помнишь? Или опять притворяешься? — Она плюнула в сторону. — Элина ты. Хозяйка. Только хозяйка такая, что лучше бы и не была.
Слова ударили больно. Марина почувствовала, как чужая память подсовывает ей обрывок: этот голос — Грета. Соседка. Та, что носила воду… и сплетни.
— Я… — Марина сглотнула. — Мне плохо было. Упала.
— Упала… — Грета хмыкнула. — Это ты умеешь. И мужиков с собой ронять, чтоб потом не поднялись.
Марина застыла.
— Что?
Грета подняла ведро повыше, будто ставила между ними границу.
— Не делай вид, что не знаешь. Люди у тебя пропадали. В твоей таверне. Кто ночевал — тот потом либо в лесу находился, либо не находился вовсе. И всегда — следы, как от копоти на горле. А ты ходишь живая. С долгами. И с этим… — она кивнула в сторону вывески, — проклятым очагом.
Марина почувствовала, как по позвоночнику пробежал мурашками страх, но вместе с ним — профессиональная, сухая злость. Она привыкла, что её обвиняют: «вы мне не дали антибиотик — значит, вы плохая», «вы не продали без рецепта — значит, вы вредная». Это было несправедливо, но привычно.
А здесь её обвиняли… в исчезновениях.
В убийствах?
— Я никого не… — Марина осеклась. Слова «не убивала» звучали так, будто она оправдывается заранее. — Я ничего не помню.
— О, как удобно, — Грета качнула головой. — Только долги помнишь? К тебе сегодня придут. С печатью. — Она наклонилась ближе, и голос стал тише. — Если бы я была умнее, я бы и сама к тебе не подходила. Но… — она пожала плечами, — у меня совесть. Неправильная, видать. Ведро вот. Воду оставлю у крыльца. Дальше — сама.
— Подождите! — Марина сделала шаг. — Кто придёт?
Грета посмотрела на неё так, словно на дурочку.
— Сборщик. И капитан дозора. Тракт-то важный. А проклятия на важных местах не любят.
Она развернулась и ушла, оставив ведро на земле. Марина стояла и смотрела ей вслед, ощущая, как ветер пробирается под платье, и как внутри поднимается пустое, беззвучное отчаяние.
Капитан дозора. Сборщик. Долги. Проклятие.