Она зажмурилась, пытаясь собрать всё в одно, как собирают рассыпавшиеся таблетки в аптечном ящике: по цвету, по форме, по названию.
Если это сон — он слишком холодный.
Если это бред — он слишком логичный.
Если это… смерть — почему тогда пахнет плесенью и дымом, почему под пальцами занозы, почему сердце бьётся так громко?
Марина заставила себя встать. Колени дрожали, но держали. Она шагнула — и пол под ногами скрипнул так, будто недоволен её присутствием. В тишине это прозвучало почти как ответ.
В зале стояли столы, перевёрнутые вверх ножками, как мёртвые жуки. На стойке — пустые бутылки, в углу — бочка с треснувшим обручем. У стены — лестница наверх, туда, где, судя по запаху, был второй этаж с комнатами.
Она огляделась, и по спине прошёл холодок — не от температуры, а от ощущения, что в темноте кто-то есть .
Не человек. Не зверь.
Просто… присутствие. Смотрит и молчит.
Марина сглотнула и пошла к стойке. Там лежал лист бумаги, придавленный камнем. Письмо было написано аккуратным почерком — слишком аккуратным для этого места. Чернила местами расплылись, но слова читались.
«…по воле покойного Хагена Ротта, владельца постоялого двора на тракте Трёх Миль, имущество и права переходят к Элине Ротт…»
Марина перечитала. Ещё раз.
Постоялый двор. Таверна. Наследство.
Дальше шёл длинный перечень: «печь каменная… мебель… два стойла…» — а потом короткая строчка, от которой у неё неприятно сжалось внутри:
«…при наличии долговых обязательств, указанных в приложении.»
Приложение лежало рядом — толстая пачка расписок с печатями. Даты. Суммы. Подписи.
И везде — имя Элины.
Марина — теперь Элина — провела пальцем по цифрам. Даже без привычки к местным монетам было ясно: это не «переживём до зарплаты». Это «похоронят под долгами».
Внизу последней расписки красовалась жирная печать с символом, похожим на перекрещенные ключи.
Ключи.
Она машинально посмотрела на дверь.
И увидела: на засове висел ключ — большой, железный, старый. Такой ключ не потеряешь… если только не захочет сам потеряться.
В горле пересохло. Элина — Марина — шагнула к двери, проверяя, открыта ли она.
Дёрнула ручку.
Дверь подалась легко, пропуская внутрь полоску серого дневного света. Снаружи потянуло сыростью, мокрой землёй и холодным ветром, который пахнул лесом и дымом костров.
Она вышла на крыльцо — и замерла.
Перед ней тянулся тракт: утоптанная грязь с колеями, по краям — пожухлая трава. Далеко, где-то за холмом, виднелась линия леса. Слева — пара покосившихся домов, словно маленькая деревушка при дороге. Справа — стойла и сарай, в которых было так же тихо, как и в таверне.