Когда он поглубже провалился в сон, я поднялась с подушки и приблизилась к магистру. Надо было оказать целительскую помощь, пока у него на лице осталось хоть что-то, напоминающее Кейра Райса. Не Кея, не Кера… Никак не ласкающегося и ни к чему (кроме эшерской) не склоняющегося.
Я осторожно подняла его голову и откинула назад. Пихнула в плечо, укладывая упертое тело удобнее в кресле. Набрав губкой воды из кувшина, промокнула расслабленный лоб. Стерла с него грязевое пятно и горячую испарину. Магистр кипел, испытывая разом последствия отката, натяжения виззарийской нити и Варх знает чего еще.
Аккуратно прошлась по щекам, поросшим густой щетиной. Смыла кровь с подбородка. Губы Райса неприязненно скривились, когда в них случайно затекла струйка прохладной воды. Но он не проснулся, и я, осмелев, принялась за шею.
Пользуясь бессознательным состоянием вечно хмурого мага, я хорошенько рассмотрела его лицо. В темноте черты казались особенно выпуклыми и мрачными. Провела мокрым пальцем по кипящим губам. В кои-то веки он их не поджимал — строго и укоряюще.
Рубашка на Райсе так и была распахнута, словно в насмешку демонстрируя мне след от мини-пятки. Он еще неделю продержится, ей Варху. Понять бы еще, почему каждый взгляд на печать, оставленную другой женщиной, вызывал во мне волну желчи. И желание стереть отпечаток… да вот хоть мочалкой!
Пятнистый магистр. Даже дважды пятнистый, с пятном от пятки… Можно вносить как уникальный, редкий экземпляр в Анжарскую красную книгу.
Я слишком сильно сжала губку, и капли с напряженной шеи покатились вниз. Прямо на гхарров красный след!
Свободной рукой торопливо стерла влагу с его груди и с опаской подняла глаза. Только теперь заметила, что взята на прицел мутноватым темным взглядом. Кто знает, насколько давно: я увлеклась «первой помощью»…
Райс жадно втянул ноздрями воздух. Пробормотал что-то осоловело, путаясь в горячечном бреду. И резко дернул меня на себя, безошибочно находя мой рот своим. С первой, Варх меня прибери, попытки.
Я захлебывалась его вкусом, задыхалась, пытаясь оказывать хоть какое-то сопротивление нахальному языку. А он будто не мог напиться и надышаться. Скручивал волосы, распускал тут же. Вдыхал жадно, алчно, собирая запах с моей шеи. Спятил он на своих болотах! Видит Имира, спятил!
Жаркой ладонью он забрался мне под рубашку. И с энтузиазмом огладил кружева, проверяя, не появилось ли за день на хавранке неучтенных щупалец.
Его пальцы впивались в бедро и затылок, хаотично сжимая и яростно притягивая всю меня к магистру. Казалось, что рук у него минимум десяток! Не могло всего от двух быть столько проблем и смущающих ощущений.