— Идёт, — предупредил механик.
— Ща я у этого тетерева спрошу, — пообещал я зловеще.
— Не прессуй его, командир.
— Да ладно… Он внутренне стойкий, вон какой двор отгрохал.
Доброе у него хозяйство, богатое, накопил трудом, честно. К дому пристроена закрытая веранда за стеклом и с резной фигуркой орла на фронтоне, справа от избы располагается хорошая баня, рядом амбар, а слева ещё какая-то хозяйственная постройка. Летняя кухня белеет в углу напротив, чистенькая. Гараж, похоже, пустой, потому что два автомобиля стоят под длинным и широким навесом: от дождя защищает, быстро обдувает, ржавчина не полезет, плесени не будет. Тут вообще сухое место. Хотя навесов у него настроено много, почти треть двора под ними. Верстак, рабочий стол с двумя тисками, вертикально-сверлильный станочек, разобранный лодочный мотор, запчасти. Слева распятием красуется ещё не выделанная шкура огромного лося.
Над высокой трубой дома затейливо заклубился синий дымок, значит, действительно что-то там собирает. Вытянутое прямоугольником подворье заботливо огорожено горизонтальным штакетником, возле ворот стоит небольшой прицеп с толстыми сосновыми чурками. Вдоль штакетника высажен декоративный кустарник. Деревьев нет. Есть небольшой чум, самый настоящий, но не для жилья — это коптильня для рыбы.
— Артём Павлович, тут говорят, что отказываешься ты от содействия опергруппе, это так? Нехорошо, нехорошо. Мы, значит, прибыли по сигналу, а ты ерепенишься.
— Ни за что, — коротко молвил он.
— Ух ты! Так дело не пойдёт. О том, что увидел, говорить не хочешь, показывать лично не хочешь…
— По приговору суда не пойду!
— Доведешь ты меня сейчас до военно-полевого суда, товарищ Шведов, — прошипел я гюрзой, с неудовольствием наблюдая язвительно-понимающую гримасу на лице Мозолевского. — Ещё и приговор озвучу, я ведь оперуполномоченный с мандатом.
Он сразу вжал голову в плечи, странно прищурился, и я увидел, как его глаза начали затягиваться сизой пеленой. Губы задрожали. И вздрогнул.
— Ты чего? — послышался голос Миши.
Артём вздрогнул ещё раз — могло показаться, что отшельник кашлянул. А потом Шведов мелко затрясся, не в силах больше сдерживаться. Его переломило пополам от тугого гортанного воя, не показного, мастырного, а из груди, настоящего, страшного. Он стукнулся трясущейся головой о стену избы и тут же прижал руку к виску.
Подошедший Васильев, который хотел, было, что-то сказать, увидев это, потрясённо замер.
Зато прорвало хозяина фактории.
— Мужики! Я же понимаю! Вы считаете, что я с катушек соскочил! Дык и я не тупой, сам знаю, что мне на Шаманской крышу пробило, крепко, чувствую! И в зеркале свою рожу перекошенную вижу! Знаете, почему я туда ехать не хочу, хоть и сам почти не помню, что было? Знаете, а? Да, боюсь! — с вызовом проревел Шведов последнюю фразу. — Но не жути той таёжной, а ещё одного пробоя, окончательного, крайнего, после которого меня только в дурку уложить останется, под сульфазинчик! А теперь оно уже и сюда пробирается!