После такой речи придушить её хочется ещё сильнее. Сука… Она мне ещё и угрожать пытается. На своей она территории, бандерша ебучая. Кем себя возомнила, блядина?
— И кого ты, блядь, позовешь? — я из кармана пачку вытряхиваю и сигарету достаю. — Хахаля своего губастого, которого за брательника выдавала? Давай зови. Ему я ебальник с удовольствием расколупаю.
— Здесь не курят, — чеканит холодно.
Я зажигалкой чиркаю, затягиваюсь со смаком и в глаза ей смотрю. И хули ты сделаешь, сука?
Она щурится с ненавистью — один в один, как раньше делала, потом жопу от дивана отдирает и к кухонному гарнитуру топает. Чашку достаёт, подходит, молча передо мной на подлокотник дивана ставит и пиздует окно открывать.
Я ей в спину молча пялюсь, и такая вдруг, сука, тоска берёт. Потому что это, блядь, не телка нихуя, а дура-машина, которой до всего похуй. И до меня ей всё это время похуй было. Весь спектакль был ради бабок.
— Для справки, — снова в глаза мне пялится. — Эдик мне не хахаль и никогда им не был. У него, кстати, три дня назад ребёнок родился, а через две недели он женится.
Я пепел в чашку стряхиваю и ухмыляюсь.
— Обидно, что пиздёныш батю теперь не скоро увидит. Вы же, детдомовцы ебанные, вместе всё провернули. Вот вместе по статье и пойдете.
— Ты ещё и досье заказал, — лыбится криво. — Дорого, наверное, вышло.
— Да, сука. И даже в курсе, что мамаша твоя — алкашка конченая и в приют тебя сдала, потому что ты ей нахуй не сдалась. И про то, что тебе не двадцать четыре, а тридцатка.
— Никто меня в приют не сдавал, Костя, — чеканит. — Решение вынесли органы опеки. И мне ещё не тридцать, а двадцать восемь. Не надо извращать факты, чтобы сделать больнее. Этим ты меня не проймёшь. Именно потому что я детдомовская, всё самое плохое в свой адрес я уже слышала.
— На жалость мне пытаешься давить, сучара? Бесполезно.
Она смотрит на меня снизу вверх и улыбается, блядь, с жалостью.
— Если бы я пыталась давить на жалость, ты уже с большой вероятностью переводил бы мне деньги. Я бы в красках могла рассказать тебе о детдомовских детях, которых я спасаю, и о том, как в тебя влюбилась, и как Эдик меня заставлял делать то, чего я на самом деле не хотела. Могла попросить у тебя защиты и помощи, и ты, конечно, растаял бы. Ведь именно поэтому ты возишься с обслуживающим персоналом и обожаешь женщин в беде. Не потому что такой хороший и добрый, а потому что только рядом со слабыми чувствуешь себя важным и сильным.
— Ну ты и паскуда… — я в бешенстве давлю бычок в чашке и шагаю к ней. Прибежит толпа, чтобы меня месить, или нет — похуй. Хер эта тварина будет надо мной стебаться.