Севка, против фединых ожиданий, быстренько и без пререканий убрал тесак, вытянулся во фрунт.
— Виноват, господин старший штабс-фельдфебель! Больше не повторится!
— То-то же, что не повторится, — проворчал Трофим Митрофаныч и вдруг показал Воротникову кулак. — Это с их благородиями фокусы твои тебе с рук сходят, а я тебя — ты знаешь — без господского догляду отделаю хуже, чем Господь наш вседержитель черепаху.
Судя по тому, что на губах у Севки не перекатывалась обычная его полупрезрительная ухмылочка, отделать его старый фельдфебель и впрямь мог. Может, даже и отделывал уже — хотя учились они все тут без году неделя.
— А чего это он так — про черепаху-то? — шёпотом удивился Петя. — Замечательное животное, очень интересное! Способно приспособиться к любым условиям!.. Есть черепахи сухопутные, а есть морские. Есть такие, что в пресных прудах живут, а есть…
— Кадет Ниткин! Р-разговорчики в строю!
— И-извините… — пробормотал опять выключившийся из корпусной жизни Петя, за что тут же схлопотал подзатыльник. Несильный, но обидный.
— Какое тебе тут «извините», штрипка штафирская? — рассвирепел фельдфебель. — Ты в славном императорском воинстве или у мамки на антресолях⁈
Кадеты вокруг загоготали и Ниткин мучительно покраснел, сообразив, какой допустил промах.
Федя что было сил ущипнул приятеля повыше локтя, и Петя пришёл в чувство. Нет, так же лихо, как Воротников, он не вытянулся, и голос у него дрожал, но всё-таки уставные «виноват, господин старший штабс-фельдфебель» у него получилось ничуть не хуже севкиного.
Внутри было узкое, вдаль уходящее помещение. За высокой деревянной конторкой стоял писарь, скрипел пером; другой фельдфебель, Пётр Макарович, притворно хмурясь, клал на стойку обмотанные ременной портупеей тесаки.
— Кадет Солонов Федор!
— Кадет Солонов Федор, оружие номер Н-28953, — прогудел Макарыч. Писарь старательно выводил цифры в толстенном гроссбухе. — Портупею надень, кадет, а то ремень ниже задницы съедет…
С портупеей через плечо и увесистым тесаком на поясе Федя вышел из цейхгауза, невольно сам переходя на строевой шаг. Совсем, совершенно иное ощущение — тяжесть оружия сделала его словно настоящим рыцарем, и не хватало только прекрасной дамы, чтобы повязать её шарф на руку и поклясться свершать в её честь славные подвиги.
Потом появились Две Мишени, господин Положинцев и госпожа Шульц. Последняя отчего-то бросала на учителя физики весьма неласковые взоры. Следом за Ильёй Алексеевичем двое дюжих унтеров тащили какие-то здоровенные ящики. Петя Ниткин немедля уставился на них, словно Воротников на сдобу.