Золотов задумался.
— Хм… Артефактор, говорите? — он прищурился, роясь в памяти. — Есть один… Постойте, как же его…
Старик подошёл к конторке, достал потрёпанную записную книжку, полистал.
— Вот! Пётр Савельевич Шестаков. Переулок Шестерёнок, дом три, подвал. Только… — Золотов замялся, подбирая слова. — Он того… особенный.
— В смысле?
— Чудак он. Фантазёр. Всё что-то изобретает невероятное. То вечный двигатель, то летающий велосипед, то самоварящуюся кашу. Гениальные идеи, говорят, но воплощение… — Антиквар развёл руками. — Впрочем, как мастер он отменный. Руки золотые, глаз — алмаз. Если удержите его фантазию в узде, сделает что угодно. И сделает идеально.
— Спасибо за совет, к нему и направлюсь.
— И про заявки не забудьте! — услышал я уже в спину.
Переулок Шестерёнок нашёлся не сразу. Пришлось петлять по узким улочкам старого ремесленного квартала, где дома теснились друг к другу, словно старые сплетницы на лавочке. Здесь царило своё время, медленное, размеренное, отсчитываемое ударами молотков и тиканьем часов.
— Переулок Шестерёнок где? — спросил я у мальчишки, тащившего корзину с углём.
— За поворотом, барин! Там, где вывеска с шестернёй висит! Сломанная!
И правда, вывеска оказалась примечательной — огромная медная шестерня, у которой не хватало половины зубьев. Символично для улицы изобретателей.
Дом номер три выделялся даже на фоне общей ветхости. Зелёная краска облупилась, обнажив серое дерево. Ставни висели на одной петле. А на двери красовалась табличка, написанная от руки неровными буквами: «Ремонт артефактов любой сложности. П. С. Шестаков. Стучите громче! Или ещё громче! Я в подвале!»
Дверь в мастерскую была приоткрыта. Изнутри било жёлтым светом артефактных ламп вперемешку с красными отблесками печи. И звуки стали отчётливее:
— Ну же, милая! Ну же, красавица! Работай! Три оборота на семнадцать зубьев — это же элементарно! Почему ты упрямишься⁈
Я толкнул дверь.
Мастерская представляла собой организованный хаос. Нет, не хаос — апофеоз творческого беспорядка. На столах громоздились механизмы в разной степени разобранности. Стены были завешаны чертежами, схемами, рисунками совершенно фантастических устройств. С потолка свисали цепи, шестерни, какие-то трубки. В углу дымилась печь, в которой что-то булькало и шипело.
И посреди всего этого стоял сам мастер.
Пётр Савельевич Шестаков был похож на гнома из детских сказок, которому дали вырасти до человеческих размеров. Лысеющая голова с венчиком седых волос торчала над механизмом как луна над лесом. На лбу висели очки. На носу располагались другие очки. На шее на цепочке — третьи. И ещё одни были воткнуты в нагрудный карман.