Когда дверь закрылась, Мария медленно поднялась и повернулась ко мне. Она сделала небольшой, изящный оборот, и её платье — алый бархат, расшитый чёрным кружевом и тёмными кристаллами, — заиграло в лучах заходящего солнца, словно поглощая и переливая свет одновременно.
— Как я выгляжу? — спросила она, и в её голосе слышалась лёгкая нотка неуверенности, тщательно скрываемая под маской привычной высокомерности.
Я позволил себе маленькую улыбку.
— Как ночная страсть. (Ночная Страсть — дева, чья красота сражает наповал, словно удар клинка в самое сердце. Облаченная в шелка цвета крови или воронова крыла, она несет себя с высокомерием королевы, чей взгляд пронзает до глубины души. Для аристократов она — греза на грани дозволенного, воплощение порочной элегантности. Эта чарующая и опасная нимфа — словно альтушка, сотканная из магии и аристократической надменности, — манит и одновременно пугает своей неприступностью.)
— Спасибо, — её губы дрогнули в улыбке. — Мог бы ответить и скромнее. Я не люблю лесть.
— Я тоже, — парировал я.
Затем я полез во внутренний карман мундира и достал оттуда небольшой, изящный футляр из тёмного дерева. Я не стал его открывать, а просто протянул Марии.
— С днём рождения. Будь здоровой, хорошо кушай и радуй окружающих.
— Со всем никаких стараний в словах, — с наигранной обидой сказала Мария, слегка надув щёчки. — Поздравил, как будто отчитываешься о погоде.
— Зато без лести, — пожал я плечами.
Мария прищурила свои изумрудные глаза, изучая меня.
— Так для тебя это всё — формальность? — спросила она, и её голос потерял игривые нотки. — Не хочешь дать нам даже шанса?
— В Ваш день рождения я не хочу быть грубым или холодным, — ответил я как можно мягче. — Давайте оставим наш разговор о помолвке на другой день.
— Я поняла, — сухо сказала Мария. Её пальцы сжали футляр, и она, не глядя, демонстративно бросила его на ближайший диван. — Сигрид старалась. Выбирала подарок. Я угадала?
— Она помогала, — подтвердил я.
— Мог бы и сам выбрать, — бросила она через плечо, уже подходя к зеркалу.
Она отвернулась и принялась поправлять и без того безупречную причёску, внимательно и холодно рассматривая своё отражение. Её милое личико снова стало маской, за которой скрывались непрочитанные мысли и, возможно, уязвлённое самолюбие. Воздух в комнате стал густым и тяжёлым.
Я сделал шаг в её сторону, но затем мой взгляд зацепился за небольшую картину в позолоченной раме, висевшую на стене. Я подошёл ближе.
— Розовый енот? — удивлённо спросил я, разглядывая изображение милого зверька, с аппетитом уплетавшего какой-то незнакомый плод.