— Я хочу извиниться.
— За что? — удивилась я.
— За подставу с тёткой. Я, правда, не хотел, отказывался, но ты же её видела. В общем, прости. Я… немного перестарался. Вообще, по первой профессии она актриса и служит в нашем ТЮЗе. По второй — детский психолог и работает с детьми. Но у неё действительно есть дар.
— Серьёзно?!
— Да. И очень сильный. Я бы не взялся его описывать, да и не смог бы, наверное. Если одним словом — она эмпат. Не медиум, не менталист, но в ней настолько развита эмпатия, что иногда кажется, будто она видит тебя насквозь. Большинство её клиентов — дети. Не всех она берёт. Кого-то — ни за какие деньги. А кого-то выбирает сама.
— А меня? Она сама выбрала?
— На тебя она хотела просто посмотреть, — улыбнулся он.
— Вот как, — усмехнулась я. — Ну и как?
— А ты разве не слышала? Она сломала мне палец.
— Ну, не сломала, а сильно ушибла, — выразительно почесала я подбородок, словно у меня пробивалась щетина. — И не она, а я. Это был мой заказ — на твой правый мизинец.
— Да ты страшная женщина.
— А то! — хмыкнула я. — Но я надеюсь, ты сейчас шутишь и вы просто сговорились.
Конечно, я помнила, что он хромал, а потом хотела, но забыла посмотреть, что у него с пальцем.
— Нет, малыш, я не шучу. Понятия не имею, как это работает — может, как дар убеждения, а может, карма не такое уж и абстрактное понятие, но у меня было стойкое ощущение, что я налетел на дверь неслучайно. А потом моя тётка ещё и отчитала меня так, что у меня уши горели, как у первоклассника.
— За что?
— За… слово такое мудрёное… за долбо… дубо… в общем, за то, что «допустил» Шестова.
— Ради бога! Только его не примешивай. Он был безупречен.
— Что, прям не к чему придраться?
— Представь себе.
— И что? Уйдёшь к нему, если он вернётся?
— Хороший вопрос. Но теоретический. Я не знаю, как поступлю. И ничего не буду обещать.
— Понял. Ну, я, в принципе, могу устроить тебе встречу.
— В принципе, я и сама могла бы её легко себе устроить в любое время, если бы захотела. Я прекрасно знаю, где он работает, где живёт, где живут его родители, его сестра. Я даже номер его до сих пор не заблокировала. Если бы он хотел со мной поговорить или узнать, как я, — узнал бы.
— Но он слишком труслив, чтобы это сделать.
— Не знаю, трусость ли это. Но и не честность.
— Это жестокость, — ответил Тропинин. — Мужчина жесток, когда он больше не любит. И особенно жесток, если любит другую.
— Про женщин то же самое сказал ещё Сомерсет Моэм, а его роман «Луна и грош» был опубликован в 1919 году. « Нет ничего страшнее, чем жестокость женщины к мужчине, который любит её, но которого не любит она; в ней не остаётся больше ни доброты, ни терпимости, одно только безумное раздражение» , — это цитата.