Свершилось. Первый шаг к его великой Империи, где не будет места слабости и злу.
Императору понадобилось секунды две, чтобы осознать, что что-то не так. Никаких восторженных криков… как будто оцепенение так и не прошло. И смотрели все… вовсе не на него, и даже не на упавшее тело. Куда-то наверх.
Но сам Император посмотреть наверх не успел — тело, лежащее у его ног, зашевелилось раньше.
Что⁈
— Чёрт, — Марк Ротт, живой и невредимый, поднялся на ноги, отряхивая колени. — Знаешь, что самое ироничное?
Черты лица Ротта медленно сминались, перетекая в совершенно другой облик. Седые волосы, морщинистое старческое лицо…
Прошлый он знал его. Воспоминание пришло вспышкой — это же лицо, но моложе, другое место, другое время…
— Самое ироничное то, — со смешком заключил Родион Долгов, — что мой грёбаный план был, мать его, безупречен… Но он нашёл способ его испортить. Опять.
— … что?
— Небо сегодня красивое, Люций, — хмыкнул Родион, указывая прямо на небо, по которому стремительно раскатывалось громадное, от края до края, пятно — кроваво-багровое, холодное, темнеющее на глазах, с оглушительно-чёрным солнцем, застывшим наверху.
Я моргал, глядя в окно поезда. Несмотря на ощущение стремительного движения, картинка не менялась, лишь немного подёргивалась в такт тряске вагона.
Родион⁈
Родион. Сжав зубы, я глухо выдохнул. Так вот о ком говорил Люций.
Наверное, мне следовало заподозрить что-нибудь такое; уж слишком события вчерашнего дня походили на очередной «хитрый план». Но… видимо, надежда на то, что старик окончательно мёртв, была уж очень сильна. Я верил в это; я хотел верить в это. В конце концов, я сам видел его смерть.
Чёрта с два. Как будто существу, меняющему свою внешность, сложно изобразить труп. Почему я сразу не подумал об этом?
— Ну, — Люций поднялся с места, вновь цепляя на плечи винтовку и вещмешок, — мне пора, Марк.
Я перевёл взгляд на него.
— И тебе, кстати, тоже, — тепло улыбнувшись, кивнул он. — Не забывай о том, что я сказал. И действуй.
Развернувшись, он быстро пошёл к тамбуру; поезд замедлял ход; картинка за окном вновь подёрнулась белым туманом.
Впрочем, образ Родиона и без того стоял у меня перед глазами весь остаток пути сквозь пустоту.
Я открыл глаза.
Вокруг стояла чернота. Это была не темнота ночи, не сумрак пасмурного дня — именно чернота. Как тогда, в мёртвом городе. С чёрным солнцем посреди дневного неба, с багровыми отсветами.
И тишина. Полная, гнетущая, абсолютно мёртвая.
Потом в неё ворвались первые звуки — шаги.
— Ротт! — окликнул меня Рубан, подбегая сзади и рывком поднимая на ноги. — Живой?