Заметив моё возвращение, «друг» из поезда поднял голову и важно посмотрел на меня, как будто встреча с ним должна была что-то для меня значить.
— Меня зовут… — он говорил до омерзения хриплым голосом, словно у него сильно болело горло.
— Рэджинальд Гримм, — выдохнул я, — Я в курсе.
Да, я вспомнил, что старик упоминал его имя, которое должно было стать моим, если бы Родиону хватило времени подделать документы. Он на секунду удивленно нахмурился, а затем словно несколько расстроился тем, что я лишил его удовольствия представить себя как следует. Впрочем, он не растерялся.
— Похоже, моя слава опережает меня, — парень театрально склонил голову.
Я ухмыльнулся.
— Будь добр… — я оглянулся назад, на постанывающего Родиона, — Объясни, пожалуйста, почему ты решил пнуть этого старика… и, — я набрал воздуха в легкие, — Какого черта с тобой делает мой отец?
Рэджинальд закивал головой, словно одобряя мои вопросы, и начал говорить.
— В последний раз, когда я повернулся спиной к этому подлецу… он попытался меня убить. Герой должен верить людям, но ему нельзя быть глупцом, — он продолжал говорить в своей хриплой, театральной манере. — Алекс же мой партнер.
Я несколько опешил.
— Алекс твой, нахер, кто?
— После того, как я пробудился после предательства этого гнусного старика… я понял, что должен помогать миру. Решил начать с Алекса, брошенного своим собственным сыном на произвол судьбы. Теперь мы помогаем друг другу.
Вот как. Я посмотрел на отца. О том, что он все еще жив, напоминало разве что редкое дыхание.
— Сын, — я ткнул большим пальцем себе в грудь, — Собственной персоной. И я никого не бросал.
— Ты — Марк, — парень сощурился и посмотрел на меня каким-то недобрым взглядом.
— Бинго.
Рэджинальд многозначительно посмотрел на моего отца, а затем снова на меня.
— Хотя бы в этом ты не соврал. Но Алекс мне рассказал о том, как ты с ним поступил. Не думай, что героя можно так просто обвести вокруг пальца.
Я скептично глянул на отца, не веря, что он был способен что-то кому-то рассказать, и хотел было уже переспросить у Рэджинальда, что он имеет виду, когда губы обрубка медленно зашевелились.
— Я… — каждое слово давалось ему с болью, — Звал тебя, Марк. Ты… просто… ушел.
По спине пробежал холодок.
— Но… — я быстро покачал головой, — … что? Как?
Я видел, как мой отец погиб. Пока он не заговорил, мне было трудно воспринимать этот кусок плоти как собственного родителя, но когда я услышал знакомый, пусть и до безобразного искривленный, голос, слова начали застревать у меня в глотке сами по себе. Он меня звал? Все, что я помню — только вопли агонии.