Для нас это была пытка. Восемь дней бесконечной, изматывающей борьбы с энтропией и человеческой тупостью. Восемь дней я и Архип жили в режиме надсмотрщиков на галерах, только вместо кнутов у нас были глотки, а вместо рабов — угрюмые мужики с тачками.
Мы разделили смены вахты у загрузочной воронки. Адская жаровня на высоте трехэтажного дома, где ветер пронизывает до костей, а снизу пышет жаром преисподней.
— Не так! — орал я, перекрикивая гул печи, когда очередной работяга пытался по привычке швырнуть тачку с размаху. — Стой, мать твою за ногу! Лопатой! Распределяй!
Мужик останавливался, зло зыркал из-под кустистых бровей и начинал медленно, демонстративно медленно, раскидывать руду.
Они ненавидели нас. Ненавидели каждой клеткой своего прокопченного тела. Мы ломали их мир. Мы заставляли их думать там, где раньше нужны были только мышцы.
Илья Кузьмич ходил внизу, как неприкаянный дух. Он не вмешивался — боялся Демидова. Но его взгляд жег спину даже на верхотуре. Старик ждал. Ждал, когда мы облажаемся. Когда печь встанет колом из-за наших «умствований», или когда плавка выйдет бракованной. Он был уверен в этом так же твердо, как в том, что Волга впадает в Каспийское море.
К концу восьмого дня я был похож на зомби. Лицо серое от недосыпа и въевшейся угольной пыли, глаза красные, как у кролика-альбиноса, голос сорван. Аня пыталась отпаивать меня сбитнем и загонять спать, но я дергался от каждого громкого звука, ожидая вестей о катастрофе.
Утро девятого дня началось не с кофе. И даже не с заводского гудка.
Оно началось с того, что дверь нашей избы чуть не слетела с петель.
Я сидел за столом, тупо глядя в кружку с остывшим чаем, который Аня заботливо налила мне полчаса назад. Архип сидел рядом со мной.
В комнату влетел Саша Раевский.
Нашего интеллигентного поручика было не узнать. Очки съехали набок, белоснежный когда-то фартук был заляпан бурыми пятнами реактивов, волосы стояли дыбом, как у безумного гения после удара током.
Но глаза… Глаза у него горели так, что ими можно было поджигать бикфордов шнур.
Он подлетел к столу и с размаху шлепнул на него листок бумаги, исписанный цифрами. Руки его тряслись. Не той мелкой дрожью, что бывает с похмелья, а крупной, колотящей дрожью адреналинового прихода.
— Андрей Петрович… — выдохнул он, хватая ртом воздух, словно вынырнул с глубины. — Вы… Вы должны это видеть!
Я медленно перевел взгляд на бумагу. Цифры плясали перед глазами.
— Что там, Саша? Опять сера зашкаливает? — голос был сиплый, чужой.
— Нет! — почти взвизгнул Раевский. — Смотрите! Сера — меньше полупроцента! Это в два раза ниже, чем неделю назад! Кремний — стабилен, как скала! Фосфор ушел в шлак!