— Вы мастер, Штольц, — искренне сказал я, вертя колбу в руках. Она была легкой, но прочной на ощупь. Закалка чувствовалась — стекло пело, если щелкнуть ногтем.
— Я старался, — немец расплылся в улыбке. — Ваш чертеж… он правильный. Физика горения учтена. Это будет хороший свет.
— Это будет лучший свет, — поправил я его, расплачиваясь. — Ждите новый заказ. Скоро мне понадобятся сотни таких штук.
Я забрал коробку со стеклами, бережно уложив ее в пролетку. Это был последний кусок пазла для моего «светового блицкрига».
Вернувшись на двор к Степану, я нашел Игната, который уже проверял подпруги у лошадей. «Ерофеич» стоял прогретый, фыркая паром из предохранительного клапана. Аня уже сидела в кабине, закутанная в дорожный плащ, и что-то писала в своем неизменном блокноте.
— Степан, — подозвал я управляющего. Мы отошли в сторонку, под навес конюшни.
Я достал из корзины, стоявшей в ногах у «Ерофеича», три глиняных горшка, запечатанных сургучом.
— Держи.
Степан принял их с такой осторожностью, словно это были бомбы с часовым механизмом. Впрочем, по силе воздействия на умы, это они и были.
— Керосин, — шепнул я. — Чистейший, как слеза младенца. Инструкция простая: показать только Есину. Лично. Глаз на глаз. Зажечь лампу при нем. Дать понюхать — пусть убедится, что не воняет салом. Дать потрогать стекло — что не коптит. И ни звука, Степан, слышишь? Ни звука о том, откуда мы это берем.
Степан кивнул, прижимая горшки к груди.
— А если спросит? Губернатор ведь, любопытный.
— Скажи — коммерческая тайна. Скажи — «особый уральский состав». Нагоняй туману. Чем больше тайны, тем дороже товар. Понял?
— Понял, Андрей Петрович. Спрячу так, что сам чёрт не найдет. В погреб, за три замка, под соленья.
— Добро. И береги себя тут. Ты теперь наш главный дипломат и казначей в одном лице. Ну, с помощниками, но не суть.
Мы обнялись. Степан был не просто наемным работником, он был частью фундамента, на котором я строил всё это безумие.
Аня высунулась из кабины.
— Степан Михайлович! До свидания!
Она спрыгнула на землю, подошла к нему и, привстав на цыпочки, чмокнула в колючую щеку.
Степан залился краской так, что даже уши полыхнули пунцовым. Он забубнил что-то невнятное, поправляя очки, и чуть не выронил драгоценные горшки. За его спиной Игнат, наблюдавший эту сцену, трясся в беззвучном смехе, прикрывая рот кулаком.
— По коням! — скомандовал я, забираясь в кабину.
Договориться на беседу, с отцом Серафимом, пока мы в городе были, не удалось. Нет, и хоть ты что хочешь делай.
Утро было туманным и прохладным. Рассвет только занимался. Мы выезжали тихо, стараясь не разбудить округу ревом двигателя. Казаки клевали носами в седлах, привычно покачиваясь в такт шагу лошадей.