Я вернулся к столу, взял чистый лист и быстро набросал список.
1. Бочки (дубовые, просмоленные).
2. Лопаты, кайла.
3. Ведра.
4. Провиант на месяц.
— Собирайся, Фома, — сказал я, протягивая ему листок. — Бери парней покрепче. Ермолая возьми, у него чуйка на недра. Игната я предупрежу, он вам охрану даст, пару казаков. Пойдете в экспедицию.
— Куда? За смолой этой? — удивился он. — Андрей Петрович, да на кой-она вам сдалась? Вон, деготь березовый в каждой деревне гонят, копейки стоит.
Я подошел к нему и положил руку на плечо.
— Это не просто смола, Фома. Это кровь земли. Если мы её найдем, наши машины побегут быстрее ветра. И света у нас будет столько, что ночь от дня не отличишь.
В глазах Фомы мелькнуло сомнение, смешанное с любопытством. Он привык верить мне, даже когда я нес полную околесицу про железные дороги и паровые танки. Потому что в итоге эта околесица начинала работать и приносить деньги.
— Ладно, — кивнул он. — Найдем мы вашу кровь. Если она там есть — из-под земли достанем.
— Достаньте. Черпайте всё, что найдете. Везите образцы. В бочках, в бутылках, хоть в шапках. Мне нужно понять, какая она. Густая, жидкая или легкая…
Я уже видел в голове перегонный куб. Простейший, как самогонный аппарат. Нагреть нефть, собрать пары. Легкие фракции — бензин (пока бесполезен, но пригодится для чистки), потом керосин (золото!), потом солярка, потом мазут.
— Иди, готовься, — сказал я. — Выход послезавтра. И, Фома… никому ни слова. Скажи, что новый выход угля ищете. Или торфа.
Фома ухмыльнулся, пряча листок за пазуху.
— Могила, Андрей Петрович. Угля так угля. Торфа так торфа. Нам не привыкать дураками прикидываться.
Он вышел, тихо притворив дверь.
Я остался один. Карта на стене словно подмигнула мне черными прожилками рек.
Дизель подождет. Год, два, может, пять. Но керосин я получу уже к зиме. А значит, в наших школах, в больницах и в цехах будет светло. Круглосуточно.
Я погасил лучину. Комната погрузилась в темноту, лишь лунный свет падал на чертежи паровоза, лежащие на столе.
Прошлое и будущее встретились в одном месте. Паровоз, символ 19 века, и мечта о нефти, крови века 20-го. И я стоял между ними, как стрелочник, переводящий пути истории.
Спать расхотелось окончательно. Но надо.
Это была долгая ночь. Одна из тех ночей, когда мозг отказывается выключаться, даже если тело уже молит о пощаде.
Я сидел за столом в конторе, ссутулившись над чистым листом бумаги. Вокруг царила тишина, лишь изредка потрескивала догорающая лучина, да ветер шуршал хвоей за бревенчатой стеной. Но в моей голове стоял гул. Гул далеких буровых вышек и рев моторов, которых еще не существовало.