— Не! — отозвался мне за всех Тимофеич, — пиры пировать — дело хорошее, но ты же обещался нас беречь и защищать, и огонь тому был порукою! Когда начнёшь?
— Здрасти, — и я, устало вздохнув, уселся в кресло, — сейчас, на ночь глядя? До утра потерпеть нельзя?
— Можно, — согласно кивнул мне Тимофеич, — чего ж не потерпеть-то, жили же мы до тебя как-то и ничего. Можно потерпеть, отчего нет. Но надо бы сейчас.
— Жалуйся, — махнул я рукой, — но, если и в самом деле не срочно, отложу на завтра или на другой какой день, так и знай. И ещё, в дрязги ваши между собой я влезать не собираюсь, ясно тебе? Не сумеешь примирить кого-то — получите все трое, или даже пятеро, вот так. Ты, помощники твои, и истец с ответчиком, все огребёте поровну.
— Да не то! — поспешил утешить меня Тимофеич, — с этим мы сами! Вот ещё, не хватало бегать к тебе по пустякам! А только возможность такую можно ждать годами, десятками их, но и хватать её надо сразу, сию минуту, чтобы лихо не дразнить. Исстари так заведено, ты уж не обессудь.
— Посмотрим, — невольно заинтересовался я, — и давай уже переходи к делу. Что за возможность?
— А ну-ка, — повернулся он к своим, — худо всё своё сюда несите, да быстро! И не голыми руками, а в лопухи заверните, в тряпки поганые, палочками-веточками осиновыми прищемите, не касайтесь его! И не тащите всё зараз, уроните ещё, рассыплете же, лучше помоги сначала один другому, а потом наоборот! А что большое, всей линией сюда несите, один браться не моги! И всё сюда тащите, всю дурнину свою на хозяйстве до последнего!
Последние слова он прокричал уже в спины всем этим домовым, сарайным да гаражным, там много было ипостасей, всякие банники да омшаники, магазинных даже трое, и вот у всех у них нашлось это самое худо, потому что рванули они как на пожар, со злобной, веселой решимостью, как будто что-то давно свербило у них, жить мешало, и вот теперь появился шанс всё это избыть в одночасье.
— Так что, — повернулся ко мне Тимофеич, он единственный остался со мной, — тащат же люди в дома всякую гадость. Не понимают, стало быть, и не соображают. Кто по недомыслию, кто по жадности, а кто и нарочно приносит, чтобы другим худо сделать. Зависть, ревность, ненависть, гнев, вражда, гордыня — много имён у зла! И копится оно, и копится, и жизнь отравляет. И выкинуть нельзя, потому что оно там, за обочиной, силы своей не потеряет, а вот злобы накопит, да ещё и ожить сможет, если дух какой неприкаянный, неразумный, на него наткнётся в бесцельных блужданиях своих, и соединятся они, и обретут плоть, и вот тогда совсем плохо будет. А потому приходится нам всё это терпеть в дому, особенно если хозяин каждый день об этом помнит и утащить не даёт, и воровать да прятать, если забыл или невмоготу уже.