Горячий, предательский комок подкатился к горлу, а в глазах защекотали слезы. Это… это все для меня? Он не только послушался, не ввязался в драку и не сорвал мою титановую работу, но и… устроил такое? Мой брутальный, немногословный, привыкший решать вопросы силой орк, который, казалось, больше понимал язык войны и крови, чем язык цветов?
Брат мужа тихо подтолкнул меня в спину, и я, словно во сне, сделала несколько неуверенных шагов по мягкому мху вперед. Громор вышел из беседки навстречу. Е:го походка была слегка замедленной, чуть прихрамывающей, но полной несокрушимого достоинства. Он протянул мне цветы, и его большая, шершавая рука выглядела невероятно нежно, держа хрупкие стебли.
— Для жены, — произнес он на ломаном, но понятном эльфийском, и в его низком, хрипловатом голосе звучала непривычная, трогательная нежность. — Красивая. Как эти… цветы. Ты.
Я взяла букет, ощущая под пальцами прохладу гладких лепестков и тепло его ладоней, все еще хранящих жар от ожидания. Восхищение, гордость за него и какая-то щемящая, всепоглощающая любовь нахлынули на меня такой волной, что на мгновение перехватило дыхание. Я подняла на него взгляд, не в силах вымолвить ни слова.
— Ты… это все сам? — наконец прошептала, сжимая цветы. — Беседку… все?
Он кивнул, не отрывая от меня взгляда, смотря так, будто я была самым ценным, самым невероятным трофеем во всей его полной битв жизни.
— Братья помогали. Девушки плели цветы. Но идея… моя. Ты сказала — не драться. Я… сделал по-другому. Чтобы ты знала.
Дальше я не сдержалась. Аккуратно бросив букет на мягкий душистый мох, я шагнула вперед и обняла его, стараясь не давить на спину, прижалась лицом к его твердой, надежной груди, вдыхая знакомый запах кожи, дыма и чего-то неуловимо его. Он обнял меня в ответ, осторожно, но крепко, его большие ладони легли мне на спину.
— Дурак, — прошептала, чувствуя, как по моим щекам катятся предательские, горячие слезы и оставляют влажные следы на его накидке. — Прекрасный, зеленый, упрямый дурак. Я так волновалась, что ты полезешь куда не надо.
— Не надо волноваться. — Он отстранился ровно настолько, чтобы посмотреть на меня, и провел большим грубым пальцем по моей щеке, смахивая слезу. Его прикосновение было удивительно бережным. — Громор слушает жену. Иногда. — В уголках его глаз заплясали знакомые чертики озорства. — Теперь… ужин?
Он кивнул в сторону беседки, где на низком, покрытом белой тканью столике уже были расставлены яства: запеченная дичь, свежие овощи, темный хлеб и кувшин с чем-то, от чего сладко пахло медом.