В маленькой светлой палате, куда меня поселили, не было окна, и это напрягало. Светлая панель со шторкой, имитирующая оное, никуда не годилась. От этого неестественного света было ещё хуже. Я заметил, как возле двери из слегка матового стекла остановился профессор в белом халате, что-то сказал охраннику и вошёл. Он улыбнулся, поймав мой взгляд, помахал рукой. Я тоже поднял руку, приветствуя его.
— Василий Романович, — говорил он мягким, располагающим голосом, — как себя чувствуешь?
— Неплохо, — ответил я. — Движения не хватает. Пройтись бы немного.
— Завтра переведём тебя в сектор реабилитации, — сказал профессор. — Стандартные процедуры. Там и спортивная площадка подходящая, и тренер хороший, и учебные классы. Не стоит выпускать человека в большой мир, пропустившего так много — слишком большой шок. Поверь мне, за двадцать лет многое поменялось.
Я пожал плечами, как бы говоря, что никуда не тороплюсь. Если им так нравится, могу просидеть в этой палате целый месяц.
— Давай ещё раз пробежимся по основным пунктам, — сказал он, включая экран большого чёрного планшета. Я и не думал, что компьютер может уместиться в таком маленьком приборе. Будущее, оно немного пугало. — Когда и как ты попал в разлом?
— Ехал в школу, — ответил я, повторяя эту историю, наверное, в седьмой раз. — Это был ноябрь. Мне как раз через неделю должно было исполниться четырнадцать. И вместе со мной в тот день в салоне троллейбуса ехало двадцать четыре человека. Шесть подростков моего возраста, трое детей, женщины, мужчины, пожилая пара…
Я помнил каждого из той большой и шумной компании. Со временем лица начали забываться, как и голоса, но слишком медленно.
— Это был двухтысячный год? — уточнил профессор, стуча пластиковым карандашом по экрану планшета.
— Ноябрь двухтысячного, — кивнул я.
— Очень странно, — в который раз повторял он. — Для тебя прошло ведь чуть больше десяти лет, правильно? Где тогда потерялось ещё десять?
— Где-то так, — я снова пожал плечами. — Там было сложно считать года. Вечно пасмурный мир, где дожди могут идти месяцами. Влажность и духота.
Я сделал ещё один глубокий вдох, подождал пару секунд и с шумом выдохнул через нос.
— Твои попутчики? — он поднял на меня взгляд. — Можешь не говорить, я понимаю, что это тяжело.
— Все погибли, — ответил я. — Большая часть в первые дни. Нам не повезло выйти недалеко от логова пятнистых собак, а троллейбус не хотел ехать дальше без электричества.
— Помнишь номер троллейбуса? — задал он неожиданный вопрос.
— Четырнадцатый, — не задумываясь ответил я.