Эйден ловил взгляд леди Зури, но та снова отвернулась. Андроиду захотелось отвести длинную прядь ее мягких волос, что давно расплелись и выпали из пучка. Увидеть тонкий изгиб шеи и острую скулу. И ощутил почти физическую боль оттого, что, разумеется, не стал этого делать.
— Общее благо, о котором ты говоришь, служит лишь избранным, но состоит из несчастья многих отдельно взятых людей. Если ты станешь одной из них, то лучше позже, чем раньше.
Самина вдруг повернулась к нему сама. Она будто еще сильнее похудела и замерзла внутри, пока они летели.
— Это неправильно.
— Неправильно. И я либо вытворяю самую большую глупость, либо принимаю самое мудрое решение в своей жизни. Да, это — неправильно! Особенно то, что из-за тебя я перестал считать ваши собственные потери от оружия Харгена. Но что здесь вообще правильно? Должен ли я убивать женщин и детей противника ради солдат, которые поддержали мое решение объявить эту войну? Двести лет назад, без бремени ответственности за всю империю, для меня было бы очевидно, что нет. Но теперь я не знаю. У штурвала императора нет люфта: масштабы самого ничтожного промаха слишком велики.
Машина приземлилась у таунхауса на две семьи. Выходя, Эйден непроизвольно протянул Самине руку, но она так отшатнулась, что едва не выпала из карфлайта. Уже на пороге робот стянул с ее плеча рюкзак. На это она не протестовала: робот вернется в лабораторию, а ей в ближайшие сутки будет не до работы.
Спать. Лечиться. Думать. И снова спать.
Самина открыла входную дверь и застыла, не решаясь уйти в дом.
— Я боюсь, Эй. И мне не с кем поделиться этим страхом, кроме тебя, но как раз тебя-то я и боюсь больше всего.
— И дальше будет только хуже. Пострадай хоть одна моя планета, я пожалею, что не уничтожил Брану, пока это было так просто, — дьявол, он все-таки сделал это: на автомате, абсолютно бесконтрольно поправил ей волосы, но девушку передернуло, и прядь вернулась на плечо. — Поэтому как бы мне ни хотелось, я не могу позволить себе — тебя. Обычно я не использую это слово, но мы с тобой враги, Самина.
— Враги. Жаль, нет слова, что вместило бы еще больше ненависти. Хотя постой… С самого детства знала, что это твое имя!
— Хорошо. Я хочу, чтобы ты меня ненавидела, — он разжал ее пальцы, примерзшие к двери, чтобы ту можно было наконец закрыть. — Потому что теперь и правда есть, за что. Потому что я уже разрушил твой привычный мир. Потому что если мне придется выбирать, а мне, видимо, придется, то лучше будет, если тебя убьет враг, а не друг.
— Не понимаю. Для кого из нас лучше?