Нерина хотела расспросить его поподробнее о жизни в деревне, но Айвар не желал вызвать у нее жалость и в основном рассказывал про общие беды эфиопского простонародья. Также ее приятно удивило, что он помнил и любил русскую поэзию Серебряного века, как и она сама.
— Знаешь, мне всегда казалось, что в стихах Гумилева о России такая же концентрация ужаса, что и про какое-нибудь озеро Чад или Экваториальный лес, — поделился с ней Айвар.
— Удивительно, что ты помнишь! Сейчас Гумилева и в России-то мало кто читает, тем более наизусть, — заметила Нерина с восхищением.
— Ну, я же абиссинец все-таки. Мало кто из русских поэтов нам посвящал стихи, верно? Мы это обязаны помнить.
— А в бога ты веришь? — неожиданно спросила девушка, будто его слова навели ее на какие-то новые мысли.
— Я верю в потустороннее, Нери, а уж как там оно называется, неважно. Уверяю тебя, что и тут, и там религию воспринимают именно так, хотя и говорят про христианство и прочие ярлыки. Люди не терпят необъяснимого, им непременно надо что-то придумать и красиво оформить.
— Да, это точно! — воодушевилась Нерина. — Я именно так думала, когда изучала живопись и графику конца прошлого века. Там столько мистики и таинственности! Вот потом, когда начался соцреализм и послевоенный «суровый стиль», искусство превратилось в способ выживания и притворства, а теперь и вовсе осталась одна спекуляция на стадных чувствах. Ой…
Она запнулась и Айвар, заметив ее замешательство, усмехнулся:
— Я знаю, что все это значит, не стоит меня недооценивать.
Нерина, поняв, что он не обиделся, с облегчением улыбнулась. После этого она стала часто приходить в бар, и если Айвар тоже был свободен, они подолгу гуляли по Аддис-Абебе. Девушка поняла, что без него никогда не узнала бы многих живописных, но безобразных и нездоровых тайн города. Во многие места иностранцам без черных не стоило заглядывать даже группой, не то что поодиночке. В нищих кварталах жилые дома были сколочены из листов жести, как полуразвалившиеся гаражи-«ракушки», которые девушка не раз видела в Питере. В узких проходах сушилось тряпье, а местные бедняки добывали себе пропитание как умели. Одни, примостившись на пороге жилища, чинили обувь, другие обустроили в крошечной клетушке парикмахерскую, третьи торговали какой-нибудь утварью. Попадались также попрошайки и проститутки, которые в сравнении с персоналом из баров откровенно демпинговали.
Однако Нерину все это не оттолкнуло: почему-то их лишенная прикрас жизнь таила для нее необъяснимое обаяние. Ее никогда не тянуло на разговоры и сближение с чужими, но тут вдруг захотелось пообщаться с подростком, собирающим пластиковые канистры, с женщиной, которая шила на крыльце дома, с пожилым мужчиной, листающим книжку, похожую на молитвенник с дикими узорами на обложке. Айвар согласился перевести ее вопросы и люди шли на контакт, тем более что многие его хорошо знали.