И деньги ей не предлагали.
Зато приглашали на все, даже самые закрытые вечера. Джин была даже принята при дворе, хотя для незамужней баронессы это было… сложно. Но ее представили королевской чете, и их величества благосклонно отозвались о рисунках Джин.
Это была внешняя сторона обертки.
Внутренняя же…
О ней знала только мать — и никто кроме матери.
Только мать знала, что дочь заложила Брайс, чтобы были деньги на приезд в столицу. Только мать знала, каких трудов стоило дочери заработать деньги на выкуп и Брайса, и их городского дома. Хотя изначально им повезло.
Барон Брайс был милым, добродушным и дружелюбным человеком.
Больше всего он любил своих друзей и охоту. Потом шли дочь, поместье и жена, именно в таком порядке. Мать Джинджер, Кларисса Эмори, младшая дочь обедневшего графа, не разобралась сразу, чего ей ждать от мужа, а когда прозрела, оказалось, что уже поздно.
Обеты прозвучали, браслеты защелкнулись, оставалось только жить и растить дочь. Единственного ребенка, потому что роды оказались невероятно тяжелыми. Барон, будучи приглашен на праздник к другу забрал единственный экипаж и хороших лошадей, в итоге, за доктором помчался мальчишка на старой кляче, и к моменту приезда доктора Кларисса едва была жива от боли и кровотечения. Спасли ее только чудом, но женщине пришлось проболеть чуть ли не полгода.
Рожать второго ребенка Клариссе запретили.
Барон не настаивал — у него было за кем охотиться.
Кларисса тоже не настаивала, не в силах простить мужу то, что хуже любой жестокости — преступную, непростительную беспечность.
Джинджер же…
С детства она видела беспечность отца, видела, как бьется, словно рыба на льду, мать, не в силах ни на что повлиять, слушала разговоры отца с кредиторами….
И клялась себе, что этого не будет.
А еще рисовала.
Второй источник дохода у нее таки был.
Джинджер жила светской жизнью, подмечала то, что не мог заметить никто из людей, принадлежащих иному классу, и писала заметки в газеты.
Даже не заметки.
Статьи, снабженные рисунками. Яркими, броскими, неизменно узнаваемыми, потрясающе точными и — неизменно ядовитыми. Так статьи и подписывались.
Ядовитый плющ.
Вот и сейчас Джинджер рисовала герцогиню Кларес, которая собиралась выдать дочь замуж за своего любовника.
Герцогиня, на гербе которой красовалась рыба, выглядела той еще щучкой, ее дочь хлопала на картинке глазами и жабрами, как глупый карасик, а любовник забрасывал удочки на две стороны.
На второй картинке был показан лорд Шельт, который промотал все свое состояние и собирался жениться на чужом. Лорд склонялся в поцелуе над рукой наследницы капиталов, изрядно похожей на чайник (хотя и набитый бриллиантами) — и незаметно выгрызал камни из перстней.