Мы медленно брели по узкой аллейке, держась за руки. Сквозь голые ветви был хорошо виден Волхов, по которому в Ладогу неторопливо плыли одинокие льдины из Ильмень-озера.
— Давай посидим, Кени, — Ленка махнула рукой в сторону скамейки.
— Ты не замёрзнешь? — спросил я. — Всё-таки не лето.
— Да тепло же, — помотала головой Ленка. — Ну если замёрзну, то скажу.
Скамейка была уже отмытой после зимы, и в самом деле не холодной. Ленка прижалась ко мне, а я её обнял и поцеловал.
— Кени, это же неприлично — целоваться с женой, как с девушкой на свидании, — хихикнула Ленка.
— Ну да, я извращенец, — признался я. — Ты ещё всей страшной правды про меня не знаешь — я ведь жену к тому же и люблю.
— Ты только в обществе это не ляпни, — засмеялась Ленка, — а то ведь и вправду подумают, что извращенец.
— Пусть думают, — я покрепче прижал её к себе.
Говорить совершенно не хотелось, и мы сидели молча, просто наблюдая за плывущими льдинами.
— Скажи мне, Кени, — вдруг спросила Ленка, — зачем всё это?
Я вопросительно на неё посмотрел.
— Не знаю как сказать, — вздохнула она. — Вот какая у тебя цель в жизни?
Я задумался. Никакого ответа в голову не приходило.
— А у тебя? — не нашёл я ничего лучшего, чем ответить вопросом на вопрос.
— Я существо простое и неинтересное, — заявила Ленка, — и цели у меня простые и неинтересные. Быть с тобой. Любить тебя. Детей тебе родить. Эти цели даже скучно обсуждать, а ничего глобального я не хочу. Вот ты — совсем другое дело.
— Благополучие семьи, — сказал я не очень уверенно. — Чтобы у наших детей было всё хорошо, чтобы они шли по жизни с поднятой головой, никому не кланяясь. Чтобы наша семья была сильной.
— Разве ты этого не достиг? — подняла бровь Ленка. — Нет, я понимаю, что всегда можно сделать больше и лучше, — прервала она мою попытку что-то сказать, — но у нас уже сейчас далеко не последнее семейство в княжестве. Да ты в любом случае не сможешь подняться сильно выше, тебя тормозить начнут.
— Уже тормозят, — с недовольством согласился я.
— Неудивительно, — сказала Ленка. — Мы уже в десятке сильнейших семейств, наверное?
— Может, и не в десятке, — прикинул я, — но где-то в том районе.
— Ну вот. Поднимешься ты, может быть, ещё на пару позиций. Дальше уже только наши дети и внуки смогут что-то понемногу делать. То есть ты уже сделал почти всё возможное. И всего за пять лет. Я тобой горжусь, Кени. Но всё-таки — что дальше?
Я опять задумался. Сказать по правде, подобные мысли и мне приходили в голову, но всегда как-то очень вовремя подворачивалось что-нибудь срочное, и я с удовольствием переключался с философской проблемы на конкретную.