Ко всему прочему настроения не добавляло и отсутствие вестей про тех бойцов, которых мы не нашли… Про двоих пропавших спецназовцев джелалабадского отряда сначала почти не говорили. Их не забыли — наоборот. Пока человек числится пропавшим без вести, внутри всё равно живёт тупая, упрямая надежда. Не разумная даже, а какая-то звериная. Может, ушли в сторону. Может, раненых подобрали местные. Может, сидят где-то в кишлаке. Может, плен.
Слово «плен» в отряде старались лишний раз вслух не произносить. Их искали через агентуру. Через местных проводников, через торговцев, через людей, у которых были родственники по ту сторону границы. Через тех, кто за деньги, страх или взаимную услугу мог узнать то, о чём посторонним не рассказывали. Информация приходила обрывками, противоречивая. Сначала прошёл слух, что двоих наших видели живыми. Потом — что оба тяжело ранены. Потом — что их унесли люди с пакистанской стороны. После этого снова наступила тишина.
Потом информация всё-таки подтвердилась. Обоих взяли в плен тяжело ранеными ещё во время боя. Один был без сознания, второй ещё какое-то время приходил в себя, но прожили они недолго. Раны были слишком тяжёлыми, крови потеряно слишком много. По слухам, умерли они уже в первые дни после боя где-то на территории Пакистана.
Хуже всего было даже не это. Хуже было то, что похоронили их неизвестно где. Просто — где-то за границей. В чужой земле. Под чужими камнями.
Наши теперь пытались выяснить место захоронения и найти способ вернуть тела. Через посредников, через старейшин, через агентуру. Любой ценой. Потому что в спецназе к своим погибшим отношение было особое. Живых вытаскивали из-под огня. Мёртвых тоже старались не оставлять. И мысль о том, что двое наших лежат где-то за кордоном, спокойно жить никому не давала.
Но официально они всё ещё числились пропавшими без вести. В Союз родным уходили осторожные бумаги и сухие формулировки. Без подробностей. Без слов про плен. Без Пакистана. Без того, как всё было на самом деле.
Наверное, это было даже страшнее смерти. Ведь их матери продолжали ждать писем. Надеялись, что их сыновей, может быть, обменяют. Кто-то наверняка каждый день вздрагивал от звонка или стука в дверь. А мы уже знали правду и ничего не могли сказать.
Даже разговоры про скандал, про снятого комбрига, про западные газеты и фотографии красного флага как-то отошли на второй план. Потому что одно дело — политика. Другое — свои погибшие, которых не смогли вернуть домой.
Именно тогда я окончательно понял, почему старики так ненавидят слово «пропавший». Потому что пока человек пропал без вести — война для его близких не заканчивается. Она продолжается каждый день. Медленно. Годами. Без выстрелов и взрывов. И это даже страшнее, чем там, в горах.