— Мы… — Грингмут, задыхаясь от ярости, ослабил ворот на налившейся багровым шее, — умилялись сперва… подъёму патриотизма… духу русскому…
— А потом выяснилось, — уже потухшее сказал он, — что русскими они видят только себя. Не нас с вами! Жида Бляйшмана готовы русским видеть, поляка Дзержинского, цыгана Шижиря, но не нас с вами! И Церковь… в кальвинисты перекрещиваются, к староверам примыкают, лишь бы не с чиновниками в рясах! Такое-то у них мнение о священнослужителях, понимаете?
— Земля и воля как есть, — прошептал репортёр, — без всякой политики, в самом первобытном понимании…
— Пока! Пока без политики! Четыре тысячи русских мужиков и мещан воюет в Африке за землю лично для себя и волю, как они её понимают! Чёрный передел, если хотите, — едко хмыкнул редактор, туша папиросу о гору окурков, возвышающихся в бронзовой пепельнице, — а потом что будет, представляете?
— Ведь получится у них, — продолжил Грингмут, — и не потому, что они действительно… а потому, что Африка! Палку воткнёшь, вырастет, копнёшь — золото. А им, голодным после малоземелья да нечерноземья, кожурка лимонная за лакомство будет!
— И письма… — севшим голосом сказал Всеволод Игнатьевич, глядя на начальника дикими глазами, — они же письма станут писать…
— Да! А мы-то… севшим голосом сказал Грингмут, — радовались. Первый Сарматский, а? А теперь?
Всеволод Игнатьевич никогда не жаловался на фантазию, да и увлечение живописью сказывалось. Привычная картина мира, с робкими работящими крестьянами, готовыми ломать шапку перед барином за-ради великого уважения, рушилась на глазах. Вдребезги разбивались впитанные с молоком матери, вычитанные в книгах иллюзии о солдатушках — бравых ребятушках, готовых по слову отца командира — без раздумий! Вот он, настоящий русский народ!
В воображении репортёра робкий крестьянин, стоящий перед ним с картузом в руке, выпрямил голову, и смиренная улыбка его обернулась волчьим оскалом, а в руке мелькнул тяжёлый клинок.
‘ — Марга!’
И только зарево пожаров над помещичьими усадьбами, над родовыми дворянскими гнёздами! Где когда-то покупали и продавали людей, обменивали молодых девок на борзых щенков, отдавали парней в солдаты, запарывали насмерть непокорных — огни пожаров.
Топот неподкованных копыт по степи, волчьи ямы в лесах, и люди, готовые умирать за свободу. И убивать — всех, кто выше тележного колеса. Врагов. Их…
— Это, — с ужасом сказал Всеволод Игнатьевич, — надо остановить! Они же… дикари! Не как в сухих строках учебника истории, а… скифы! Настоящие, пропахшие дымом и кровью, ничуть не романтичные!