Но с недавних пор полиция Петербурга как озверела, выискивая крамолу там, где её отродясь не бывало. Защита прав, пусть даже и самая робкая, подавлялась нещадно. Особо доставалось тем, кого власти назначали лидерами протеста, ну и просто заметным, авторитетным в рабочем коллективе личностям.
Прокатившаяся волна арестов и уголовных дел заметно проредила ряды потенциальных справедливцев, но тлеющие под молчанием угли гнева разгорались всё сильней. Разошлись молча, лишь глухо ворча и пряча друг от друга глаза. Лишь сжимались натруженные мосластые кулаки, да крепче зажималась цигарка под пожелтевшими от никотина усами.
— Пашка Сабуров писал, — подняв от ветра ворот старой шинелки, сказал негромко дружку Васька Климов, молодой рабочий, ещё недавно числившийся в учениках.
— И чо? — без особого интереса, даже не поворачиваясь и не сбавляя шага, поинтересовался для порядку Евген Маринин, такой же молодой и ещё совсем недавно — дерзкий на язык и быстрый на кулак жилистый парень.
— Так… он ныне в Африке…
— Иди ты⁉ — повернулся Евген, и узкое его лицо разом стало хищным и заинтересованным, — Это который Ленке Свиридовой шурину через двоюродного брата свойственник?
— Ага…
— В Африке, значит… и как?
— По всякому, — покосившись на городового и на всякий случай примолкнув, парни добавили шагу, обходя служителя режима стороной.
— Пока добирался, — чуть наклонившись к дружку, на ходу повествовал Васька, прыгая иногда через мартовские лужи, щедро разлившиеся на рабочей окраине по отродясь не мощённым дорогам, — так чуть не помер! Тяжко через море-то, чуть нутро не выблевал.
— Ну эт понятно, — кивнул Евген, глядючи на дружка не мигая, — а потом?
— Потом, — тот выдохнул и поёжился, будто перед прорубью, — знаешь…. как пишет, так и передаю, чтоб безо всяких!
— Ага, ага… ну?
— Так… в общем, опомниться до сих пор не может, и кажный день щиплет себя по утру — не сон ли⁉ Такая-то малина и лафа, што самому и не верится. В паровозное депо устроился, и комнату в бараке — разом!
— Комнату⁈ — пугая не ко времени вышедшую за водой девицу, вскричал Евген, шарахнувшись в сторону и вступив от неосторожности в собачье говно. Заругавшись, он начал отмывать подошву в ближайшей луже, слушая рассказ.
— Да! А когда о жаловании стал писать, о ценах тамошних, так и вовсе! В пять! — Васька для достоверности выставил перед собой пятерню, плохо видимую в вечерних сумерках, озаряемых лишь звёздами, да нечастыми огоньками в окнах домов, — В пять раз выше! А цены почти на всё — ниже! — Ну то есть фотографический аппарат ежели покупать задумаешь, то оно и дороже, — поправился он, — а еда — дешевле, и сильно.