— Ничего не хочешь мне возразить? – толкаю его здоровой ногой.
— А чё возражать? – он вздыхает, — Всё так. Я и сам знаю, Оль. Сволочь я распоследняя. Вот и всё.
— Да! Вот именно, сволочь, — киваю, — Тебе мало было того, что ты меня предал. Да ещё изнасиловал после. Так нет! Ты вернулся сюда, чтобы сделать меня калекой в довершение всего.
Он выпрямляется:
— Я не хотел! Вот те крест! – и крестится. Снова неправильно…
— Господи! – опять откидываюсь я на подушки, — Ну справа налево же! Ну, сколько раз повторять можно, а?
Он замирает, держа пальцы сложенными. Наверное, думает, где лево, а где право?
Нога опять ноет. Я убираю кусок замороженной плоти с неё. Сорокин склоняется вместе со мной.
— Посинела? – шепчу.
— Да хрен его знает, — он трогает пальцем ступню, — Вроде темнее этой.
— Ай! – дёргаюсь я.
— Короче, я это… Я в скорую звоню, ясно? – заявляет он.
— Ой, звони куда хочешь, — машу я рукой и бессильно валюсь на подушки.
Спустя полчаса у нас скорая. Моя ступня перебинтована. Оказалось, сильный ушиб. Сорокин общается с доктором. Я пью чай, приготовленный им. При других обстоятельствах я бы и крошки из его рук не взяла. Но, во-первых, это – мой чай. А во-вторых, это он виноват. Это его чемодан упал мне на ногу! Хорошо, что легко отделалась. А если бы это был перелом?
— В общем, Олюнь, — возвращается он, проводив докторов, — Всё нормуль. Я узнал. Тебе нужен покой и уход. Это я обеспечу.
Только я собираюсь сказать, что я лучше умру, чем позволю ему обеспечить что-либо, как входная дверь хлопает. Катька вбегает в квартиру. И появляется в дверях моей спальни прямо в обувке.
— Мам! Что случилось? Там… Там врачи!
— Всё нормально, — машет отец.
— Катя! – кричу я на дочь, — Ну ты в обуви что ли? Вон, грязь натекла!
Я смотрю на лужицы возле её ног на ковре.
— Ничего, я вытру. Ты лежи, Олюнь, — гладит Сорокин мою укрытую покрывалом конечность.
— Так а чё случилось-то? – не унимается Катька. Глаза по пять рублей, огромные, тёмные.
Сорокин кряхтит, поднимается:
— Да мать вон твоя, ногу себе расшибла. Аккуратнее надо быть!
— Что…, — задыхаюсь я от негодования, — Это ты… Это ты уронил мне на ногу свой чемодан!
— А нечего было дёргать его, ясно? – говорит, обернувшись, — У него итак ручка на ладан дышала. А ты её доломала!
— Тебе ручку какую-то жалко? – на глаза набегают слёзы. Я вдруг понимаю, в каком я безвыходном положении нахожусь. Пытаюсь подняться, но он не даёт.