Рокфеллер, подводя итог и открывая общий бюджетный план на месяц, добавил детали центральной координации.
— Я лично координирую всю кампанию через Рокфеллеровский фонд, перечислив двести тысяч долларов в Национальный комитет демократов на кампанию Рузвельта с чётко прописанным меморандумом для передачи Стимсону о необходимости активной внешней политики в обмен на поддержку. Кроме того, мы подготовим коллективное обращение в «Нью-Йорк таймс» от пятидесяти ведущих исполнительных директоров крупных компаний с подписями и расчётами, показывающими, что экспорт составляет десять процентов валового национального продукта и обеспечивает миллионы рабочих мест по всей стране, с копиями этого обращения всем сенаторам-изоляционистам. Мы нанимаем десять профессиональных лоббистов для постоянной работы в Капитолии, где они будут ежедневно встречаться с помощниками Ная, Борры, Джонсона и Ванденберга, предоставляя индивидуальные отчёты о влиянии изоляции на рабочие места в их штатах; организуем туры для двадцати конгрессменов на нефтехранилища Standard Oil в Байонне, Нью-Джерси, где они увидят огромные склады готовой продукции, поговорят с рабочими и их семьями о зависимости от экспорта в Латинскую Америку и Европу. Наконец, мы покупаем эфирное время на радиосети NBC для еженедельных передач с приглашёнными экономистами из Чикагского университета, которые будут объяснять национальной аудитории, как политика изоляции душит экономику Америки, и ответственным за эту часть назначим нашего директора по связям с общественностью в Нью-Йорке.
Они детализировали этот план на протяжении трёх часов, не отвлекаясь на второстепенное, переходя от сенатора к сенатору.
Когда солнце скрылось за Гудзоном, окрасив небо в пурпурные тона, они встали из-за стола, пожали руки и разошлись по лимузинам. Их планы были запущены: от залов Капитолия до далёких портов Шанхая мир должен был оказаться под контролем американского крупного бизнеса.
Ночь первого ноября 1936 года опустилась на холмы Арагона тяжёлым покрывалом из низких туч, которые полностью закрыли луну и звёзды, оставив лишь слабый, рассеянный отблеск на поверхности реки Эбро, где вода казалась чёрной лентой, извивающейся между скалистыми берегами и редкими зарослями оливковых деревьев. Буэнавентура Дуррути сидел в кабине старого грузовика «Форд», захваченного у националистов две недели назад во время налёта на конвой под Леридой. Машина была покрыта толстым слоем дорожной пыли и ржавчины, с несколькими пробоинами в бортах от предыдущих стычек и треснувшим ветровым стеклом, которое искажало вид на дорогу. Мотор урчал неровно, с периодическими перебоями, передавая вибрацию через жёсткое сиденье прямо в тело Дуррути, который держал в руках самокрутку из грубого табака, собранного с полей Каталонии. Рядом с ним за рулём сидел Хуан Гарсия, двадцатилетний парень из барселонских доков, чьи мозолистые пальцы крепко сжимали баранку, а глаза, привыкшие к ночным сменам у причалов, внимательно следили за каждым поворотом грунтовой дороги, чтобы не налететь на острый камень или не свалиться в глубокий кювет, заполненный сухой травой и кустарником.