А я двинулась через это всё к следующей двери. За ней нашла ещё один выход на улицу через сени, и сени здесь имели расширенную версию — сбоку пристроили ту самую кладовку. И в ней-то, судя по запаху, уже не просто бражка выстаивалась, а явно что-то сдохло — в общем, я зря открыла ту дверь. Хорошо, успела выскочить наружу, и вывернуло меня уже там, на травке.
Вашу ж мать, выругалась я про себя. И ещё добавила. И что, вот это — отныне моя собственность?
О нет, я понимала, что привести в божеский вид можно любой дом. Я не увидела там ни гнилых полов, ни прохудившейся крыши — впрочем, это в дождь нужно проверять, в хорошую погоду я не пойму ничего. Но у меня нечего вложить в эту модернизацию и реконструкцию, нечего! Это дома я могла распоряжаться некими активами, и понимала, сколько, когда и откуда ко мне придёт, на что я могу рассчитывать и что смогу сделать. А тут что? Ни-че-го. Совсем.
Да пропади она пропадом, вся эта здешняя жизнь, и вся эта Поворотница, и все её обитатели! Я не осилю вот это до холодов, я просто не понимаю, как это. Не хочу и не буду!
— Ой, госпожа Женевьев, там такой ужас! Ой, вы что, плачете? Да что такое-то, вы ж никогда не плакали! Только совсем в детстве! — Марья тоже выглядела не самым лучшим образом — бледная до зеленушности.
В детстве, сказать тебе правду, я от каждой разбитой коленки ревела. Это потом уже научилась в себе держать. А сейчас — не считаю нужным, вот.
— Знаешь, Мари, я должна признаться тебе в страшной вещи, — прохлюпала я носом.
И если я сейчас этого не скажу, я тресну, лопну, и ещё не знаю, что со мной сделается.
— Что такое, госпожа Женевьев? — ну вот, напугала человека.
— Только не здесь, мало ли. Пойдём внутрь. Туда, где…
— Где не пахнет, да?
— Да.
Мы обошли дом, зашли с парадного входа, я села на перевёрнутую лавку и сказала:
— Мари, я мало что помню. Я помню, как меня зовут, я помню лицо сына.
Конец ознакомительного фрагмента.