А затем произошло то, чего никто не ожидал. Алексей… просто взял и проглотил жемчуг.
У старейшин синхронно отвисли челюсти.
— Чего?
Осьмой, почтенный старейшина на стадии Неба, издал звук, больше похожий на мышиный писк, чем на человеческую речь:
— Нееет…
Даже всегда невозмутимый Ново уронил свою любимую чашку с чаем. И, не обращая внимания на разлившийся напиток, продолжил наблюдать.
— Вы только посмотрите, какая наглость! Он… он просто… взял и…
Осьмой метался по пещере, словно разъярённый тигр в клетке, будто это был личный оскорбительный вызов, брошенный прямо в лицо. Неудивительно, что его шаги оставляли следы на каменном полу. Казалось, сделать уже ничего нельзя.
Впрочем, как это часто бывает в такие моменты, приходит гениальная мысль.
— А что если… — Осьмой резко обернулся к Ново. — Отправь меня туда! Немедленно!
Эта затея была не просто опасной — она была глупой. И все старейшины это прекрасно понимали.
— Нет. Ни при каких обстоятельствах, — отрезал Ново. — Ты сам знаешь не хуже меня: в лучшем случае тебя просто выбросит обратно, в худшем — разорвёт на куски.
Горькая правда. Каждая планета обладала собственным сознанием, и оно было чрезвычайно избирательным в том, кого пускать на свою территорию.
Та, где находился Алексей, словно говорила: «Сильным чужакам тут не место. Малыши? Пусть копошатся в песке, но остальные — ни-ни».
Почему?
Потому что она знала. Знала, что появление сильных культиваторов несёт лишь хаос: разграбленные сокровищницы, выжженные земли, мёртвых обитателей. Как заботливая мать, она оберегала своих детей, воздвигая непреодолимый барьер для слишком могущественных «пришельцев».
И что же остаётся им?
Только наблюдать, как величайшая возможность буквально растворяется в желудке какого-то мальчишки.
Осьмой тяжело плюхнулся в своё кресло, которое угрожающе заскрипело под его весом, и простонал:
— Может, его хотя бы стошнит?
Шесть небольших чёрных палаток окружали костёр, который немного отличался от обычного. Его топливом была не древесина, а шинсу, благодаря чему пламя пылало необычным красным светом.
Рядом сидел Триза Гноев, чья внешность, особенно в сиянии красного огня, казалась ещё более пугающей.
Глубокие шрамы вместо ушей, безгубый рот с чёрными зубами, глаза без век, словно выжженные адским огнём.
Люди способны ценить красоту, но существует и чувство уродства — и Триза воспринимался именно как воплощение уродства. При его виде плакали даже взрослые, не говоря уже о детях.
— Всё хорошо… Всё хорошо… — монотонно повторял он, будто пытался успокоить самого себя.