— А ты думаешь, станция и наше общество в целом святым духом питается? Кто-то в засаде возле торговых путей сидит, кто-то в шахте ковыряется.
— Ты же говорил, что у вас с внутренними планетами непримиримая вражда?
— И что?
— А кому же вы добытые минеральные ресурсы продаете?
— Им и продаем. Война войной, а прибыль должна быть. И у нас, и у них. Мы им даже товары, которые у них разбоем получили, обратно продаем. Но со скидкой. И ничего — берут.
Было заметно, что Габриэль разговаривает со мной на автомате. Его мысли были далеки от межпланетной экономики. Пройдя кубрики, мы оказались в следующем отсеке, где мне сразу стало понятно, как именно астермены «добывают» товары с внутренних планет. Здесь базировались их ударные истребительные звенья. О тактике космических пиратов знали все. Повстанцы из пояса не могли себе позволить флотилии из крупных кораблей, поэтому налеты проводили за счет одно- или двухместных машин. В ангаре, где мы оказались, в три рядка стояли истребители, штурмовики и бомбардировщики. Солянка собралась еще та, с огромным диапазоном дат и мест производства. Хоть музей открывай. Но экспонаты этого музея были действующими, в рабочем состоянии их поддерживала целая орава техников. Они что-то пилили, варили, отрезали и присобачивали обратно. Грохот в ангаре стоял такой, что беседу продолжать не представлялось возможным. Я шел, стараясь не поскользнуться на лужах масла и не задохнуться. Гарь в воздухе для меня была делом привычным, я и из пожаров людей вытаскивал, здесь же мне хотелось захлопнуть забрало шлема. Как астермены умудряются дышать этим дерьмом и что у них творится в легких⁈
Когда мы перешли в следующий отсек, я вздохнул с облегчением в самом прямом смысле слова. Габриэль провел меня по лайнеру, который служил чем-то вроде госпиталя. Мы прошли с носа на корму через весь корабль и в самом конце коридора уткнулись в дверь, которую охраняла женщина в замызганном белом халате с кобурой под мышкой. Завидев Габриэля, она, потупив взгляд, отошла в сторону. С ней же остались и Ром с Рэмом, в каюту зашли только мы с адмиралом.
Каютка была небольшая, скорее всего, раньше она была чем-то вроде кладовки. Но сейчас в ней навели идеальный порядок. Таких белых стен я не видел больше нигде на станции, а пол покрывал не слой ржавчины, а синтетический ковер с коротким ворсом. По-своему это выглядело роскошью. В тесноту каюты втиснули койку, возле которой на стене были размещены ящики с медицинской аппаратурой и мониторами.
Глянув на лежащего на койке пациента, я содрогнулся. Парню можно было дать лет двадцать пять, точнее его возраст мешали оценить покрывавшие его тело и лицо ожоги — зажившие, порозовевшие, но от этого не переставшие выглядеть отталкивающе. На руках пациента и на его шее висела целая гирлянда из шлангов и проводов. Его грудь медленно вздымалась, но, скорее всего, не сама: в обгоревшие растрескавшиеся губы был вставлен мундштук со шлангом, через который аппаратура с шумом подавала воздух. Обожженные веки без ресниц у пациента были прикрыты, но я заметил, как под ними рывками из стороны в сторону двигались глазные яблоки.