— Блохастый, грязный….
И очень несчастный! Жалобно орет, тараща глаза.
— Ну и што! Он не виноват! Его надо оштавить, — шмыгает носом.
— Мы не можем его оставить, малыш, — веду её в дом, — мы сами в гостях.
Вырывает руку, бежит к Добрыне, прижимается к нему сбоку, пока он жмёт руки коллегам.
Он на автомате кладет ладонь ей на голову, поверх шапки.
И, прилипнув к нему, она идёт за ним, сначала закрывать ворота, потом обратно.
Он опускает на неё взгляд.
— Что — хулиганка? Наделала делов?…
— Его надо оштавить…. — сводит брови, жалобно всхлипывая. — Пожалушта! Мама не разрешает…. Говорит, мы шами в гоштях.
— Ну, чё там, показывай…. — присаживается перед ней.
О чем-то тихо говорят.
Я с жалостью смотрю на трясущегося мокрого Барса. На улице подмораживает…
— Ну всё, — Добрыня поднимается. — Теперь иди и ингибируя….
— Что? — хлопает она глазами.
— Обратный захват серотонина ингибируй иди, говорю.
Иринка всовывает руку в его огромную пятерню. Идут ко мне вместе.
— В общем, если уж я разрешил поверх твоей головы, то кот будет мой, — ставит меня перед фактом. — А пока маленький, пусть Иринка с ним нянчится. Как назовем?
— Першик. Он рожовенький.
Где она увидела розовый под слоем серой грязи — вопрос.
— Перс, короче. Нормально…. — одобряет Добрыня.
Зареванная, но довольная, Иринка победоносно несёт котенка домой.
Пока я отмываю в теплом душе сначала Иринку, потом нового нашего жителя — Персика, Добрыня в прихожей сушит феном Барса.
И я этого пса уже практически люблю как родного. Потому что — не тронул… Хотя кошка — это такое искушение!
Алинка, брезгливо приняв в старом полотенце «крысёныша», кормит его молоком.
— Ну ты и криповенький…. — скептически разглядывает его.
Обрабатываю йодом шею Иринки под её тихий вой. Обычно она терпеливая, но видимо, стрессанула….
Укутываю в одеяло.
Уставшая и сдувшаяся после такого экшена, я тихо сажусь на ступеньку. И слепо смотрю вперёд.
Вот тебе и банкет с Добрыней. А всего-то хотела ещё разок покрасоваться перед ним в платье… А мне в нем, если честно, кроме как их себя и выйти то некуда.
Платье мое и волосы теперь намокли, тушь потекла. «Криповенько», наверное.
Добрыня садится рядом.
— Всё нормально…. — приобнимая, растирает по-дружески мое плечо. — Все живы и почти здоровы.
Пёс, прижав уши лежит в проёме между прихожей и гостиной, греется на теплом полу. Подозрительно косится на котенка.
— Знаешь, мне иногда кажется, что Анатолий прав. И мне нельзя доверять детей. И есть такие трешовые моменты… что я бы может и отдала их ему, ради их безопасности. Если бы он не делал их такими несчастными, как обычно делает всех. Я отвратительная мать…