— Отдай мне телефон, пожалуйста, — он нарочито расслабленно вытягивает руку, в которую я должна положить его смартфон.
— Что такое? — я бы отдала ему телефон, да только ладонь не разжимается. — Думаешь, тебе вот-вот позвонят те самые личные границы, а я возьму трубку и услышу то, что мне не подобает?
Его губы растягиваются в снисходительной, но при этом леденящей душу улыбке. Словно он хочет спустить всё на тормозах, запудрить мне мозги и действительно уложить меня спать рядом с собой, чтобы утром проснуться всё той же счастливой семьёй…
Но благодаря острому уму и смекалке он понимает, что шансы у него мизерные, если не сказать ничтожные. А тогда зачем это шоу?
Зачем надевать на себя маску и притворяться, когда тебе всё равно не поверят?
— Я раньше когда-то запрещал тебе трогать свой телефон? — резанув по мне острым, словно лезвие, взглядом, он отворачивается к кофемашине. Включает её.
Тошнотворную тишину кухни нарушает резкий звук перемалывания кофейных зёрен.
Внутри у меня сейчас происходит примерно то же самое, и это пугающая аналогия. Если кофемашина работает от электричества, то я, сидя на месте, не двигаясь, каждой своей клеточкой вибрирую от напряжения, агонии и безвыходности. Все потому, что мне изменили.
Это особый вид боли, который нельзя описать никакими знакомыми мне словами.
Рузанов не просто так заваривает себе кофе.
Это завуалированный намёк, что у нас либо произойдёт быстрое примирение, либо долгий неприятный разговор, который вполне вероятно перетечёт в утро. Для этого и кофе.
— Ответь, Катя, — он садится по правую руку от меня, нас разделяет только угол стола. — Запрещал?
— Нет.
— Вот видишь, — его пальцы до побелевших костяшек сжимают бедную чашечку с американо.
Раньше он всегда делал кофе и мне, причем в первую очередь. Приносил в моей любимой кружке, заботливо вручая ее мне. Но с момента как я узнала, что в положении, крепкий кофе я больше не пью.
Ограничила себя даже в такой мелочи. Муж не стал себя ограничивать даже в случайных сексуальных связях.
— Потому что тогда у тебя ещё не было любовницы, — говорю прямо и жестко.
Рузанов слегка удивленно вскидывает бровь, но тут же гасит в себе эмоции.
— Это не так, — нарочито устало выталкивает он, показывая, как сильно я его утомляю.
Поднеся к губам чашку кофе, он делает несколько глотков, поверх кружки глядя на меня. Видимо, он крепко о чём-то думает.
Собирается любыми путями выкрутиться и оставить меня дурой.
Решаю идти ва-банк:
— Тебе твоя… даже не знаю, как её назвать. Звонила вся взмыленная и, позволю себе предположить, возбуждённая, — делаю паузу, наблюдаю, как лицо мужа становится бурым от гнева. Я понимаю, что попала в нерв, и продолжаю: — Бедняжка стонала в трубку и жаловалась, что вынуждена сама с собой… — на этом месте я щурю веки, якобы припоминая. — Она ещё такое слово интересное выбрала, знаешь, Вадим…