Лощёный. В пижонских модных брюках и шёлковой рубашке, а поверх неё накинул форменный белый китель с серебряными погонами и собачьими головками в петлицах.
В нашей гостиной стоял Пёс собственной персоной.
А на меня накатило это… вот это… в жар бросило, загорелись щёки, уши, и по всем жилам будто плеснуло огнём — стыд, страх, злость…
— Так, — сказал Пёс. — Остынь.
Странно сказал. Уже не злобно, а…
И меня вдруг отпустило. Резко. Такое чувство, что от одного звука его голоса. Напряжение ушло, будто молния в землю. Я подумал: похоже, эта болтовня, что Псы Господни впрямь могут выделывать всякие чудеса просто словами — правда…
А Пёс повернулся к моим родителям.
— Пожалела, значит, деточку, Рэсса? — и снова голос режет, как ледяное лезвие. — Ну молодец. Жизнь ему сломала, бездна, мне заодно чуть не угробила… адово чрево, как можно быть такой тупой, не постигаю!
— Не ругайте маму! — пискнул я.
Я вот тоже не постигаю, как у меня хватило храбрости. Мой отец, инженер, важный человек, с которым мессиры из Городского Совета раскланивались почтительно, смотрел на Пса, как цыплёнок на змею, а я… Честно говоря, я думал, что тут мне и конец. Псам никто не смеет возражать. Псы — оружие Божье, у них особые полномочия.
Но он вдруг оттаял. На его белых губах даже какая-то еле заметная тень улыбки мелькнула, хоть глаза и остались ледяными.
— Храбрый. Молодец, — и повернулся к маме. — Если бы не твоя подлость, если бы не твоё враньё, насколько бы все были счастливее…
— Мессир Шельд, — пролепетала мама, — простите меня… я была уверена… что вы его… вы велите избавиться от него… вы же так рассердились, когда узнали…
Слёзы текли по её лицу двумя ручейками, не каплями уже. Она не вытирала. Отец ломал пальцы и не знал, куда деть глаза. Пёс — или Шельд — вдохнул приступ ярости.
— Правильно, — сказал он. — Бессмысленный комок плоти ты пожалела. А как он будет расти в вашем хлеву, ты подумала? И что его ждёт, когда он вырастет? Тебе было не интересно, да?
Мама зарыдала, уткнувшись в ладони.
— Вытряхивать из штанов я тебя не буду, — сказал Шельд мне. — И так знаю: рубец на копчике. У тебя, прелестное дитя, хвост был. Клеймо характерное.
Жар снова хлестнул мне в лицо — изнутри.
— Остынь, — приказал Шельд. — Фамильное клеймо.
Я, подыхая от стыда, взглянул на отца — мне не говорили.
— Что ты уставился на него? — фыркнул Шельд. — Нашему рысаку троюродный баран! Я твой отец.
Провалиться сквозь землю было бы гораздо легче и приятнее. И моему отцу… в смысле, отчиму… в смысле, мессиру Хольрижу… как дико так папу звать-то… по-моему, было ещё хуже, чем мне. Шельд такие семейные болячки вытаскивал на свет, да ещё так жёстко — всё равно что по-живому резал.