Перед ними, я думаю, даже королевские министры стоят навытяжку — если, конечно, это у них принято, на таком верху. В общем, к нам спустился небожитель.
Немудрено, что наша местная шпана глазеет, не приближаясь. А вечных бабок сдуло с лавок у входов в подъезды… впрочем, они, наверное, глазеют из окон.
И я прошёл прямо рядом с мотором. Замирая от восторга и, всё-таки, ужаса. Пса, конечно, в моторе не было, его водитель в белой униформе невозмутимо читал газету, на меня и не взглянул… но всё равно я психанул преизрядно.
Будто сейчас клеймо на мне загорится огненными буквами.
Но не загорелось. Я живой и целый вошёл в наше парадное, поздоровался с какой-то непривычно прибитой, видимо, тоже перепуганной консьержкой и поднялся к нам на второй этаж.
И уже стоя около двери в квартиру, услышал: скандал у нас. Глухо доносятся чьи-то злые крики.
Невозможные дела.
Отец и мама не ссорились никогда — и никто никогда не орал на прислугу. Или при мне не ссорились и не орали?
И я не стал звонить в звонок под бронзовой табличкой «Мессир Хольриж из дома Тихого Снега, инженер», а потихоньку открыл дверь своим ключом.
И меня просто шатнуло назад. Я услышал, как в гостиной рыдает мама, а незнакомый мужской голос, ледяной злобный голос режет:
— Ты просто дура! Бездна, просто смазливая дура!
Оглушило. Маме⁈ Чужой мужик⁈ Такими кошмарными словами⁈ Папы нет дома⁈ Часы били шесть, уже должен быть! Что происходит вообще⁈
— Я не могу взять в толк, бездна, тринадцатый круг, как ты могла-то?
— Мне было жаль… — всхлипнула мама. Беспомощно. — Так жаль…
А я стоял, подпирая спиной входную дверь, и не понимал, ломиться туда защищать маму — или я сделаю хуже. Внутри меня всё шло вразнос.
— Жаль ей было, бездна… Связался… с лгуньей, с паскудной дурёхой… Поверил же тебе, тринадцатый круг, поверил, сука… — и вдруг он резко изменил тон. — Валиен! Немедленно войди сюда!
Приказал мне, будто видел меня. И будто право имел.
Да я ему… да просто по морде ему закатаю сейчас, подумал я яростно и врезал по двери в гостиную ногой. Она распахнулась с грохотом — а, плевать!
Я влетел в гостиную, готовый драться с гадом, который сквернословит и оскорбляет маму — но увидел такое, что затормозил и чуть не растянулся на паркете во весь рост.
Мама и папа оба сидели у стола, но не за столом, пригибаясь как-то, перепуганные и виноватые, как провинившиеся дети. А гад стоял напротив двери, глядя на меня, скрестив руки на груди, и на его холёном, бледном, жутко красивом, как маска демона-искусителя, лице было написано кошмарное, обращающее в ноль презрение.