Но я больше не могу отступать, это моя позиция, и я в ней уверена.
— Вы думаете, что я настолько далёк от предмета душевного здоровья, что вычёркиваю те факты, о каких вы упомянули? Наследственность, внешние обстоятельства?
— Надеюсь, что нет…
Его несколько неожиданный заход на тему насторожил.
— Вы мыслите глубоко, но всё же неосновательно. Позволю себе пояснить свою позицию, уж коли у нас настолько интересный разговор сложился. Допустим, есть сотня человек, попавших в некие условия, сродни тем, в каких вы оказались по вине мужа. Всегда найдётся те, кто предаст, кто впадёт в уныние и затем в бредовое состояние, а кто-то в агрессию, и лишь единицы останутся в здравом уме, как вы.
Не сразу поняла его ход мысли, но логику уловила. Для него выбор продиктован исключительно божественным началом в душе, и неподкупностью для нечисти. Но решила даже не пытаться исправить или возразить, он всё равно останется при своём мнении, у нас не научный диспут, а небольшая, бездоказательная беседа на тему.
— Всё так. Ведь психика — очень сложноорганизованная материя. Даже ковёр имеет сложный узор. Каждое действие, болезнь, опыт, окружение, любовь или нелюбовь родных, всё это создаёт неповторимый ландшафт личности. Невозможно объяснить всё только лишь взаимодействием с чистыми или нечистыми силами и божественным промыслом, однако всё перечисленное и есть божественный промысел, насколько я понимаю.
Снова молчание, у него словно нет других дел, а у меня нет чувства самосохранения, продолжаю уверенно копать себе могилу.
— Вы пережили многое из того, что перечислили, вчера я перечитал ваше дело, какое поднял из архива некоторое время назад. Однако не думал, что ситуация настолько обострилась в последние недели. Вы были интересны мне как дочь своего отца. И здесь уместно упомянуть наследственность, у него была одарённость. У вас же нечто большее.
Вот он тот самый момент, которого стоило бояться. Он уже сделал на мой счёт какие-то выводы…
Понятия не имею, что будет теперь.
Даниил Романович поднялся с кресла, сделал несколько шагов к бюро, но замер, решаясь, доставать ли документы, или закрыть дело, чисто из уважения к памяти отца Анастасии.
Решился.
Ключ в замочной скважине приятно звякнул, и дверца открылась. Через мгновение передо мной на столе легла бежевая папка с личным делом Анастасии Сергеевны Гринёвой. Ниже карандашиком приписана фамилия мужа — Левина.
Но не удивляюсь, формировать личные дела — обычная практика, если те, кто собирали документы, не настояли на том, чтобы поместить Настю в клинику для душевнобольных, то и сейчас нет острых поводов.