— Ошибаетесь, Алексей Васильевич, — в разговор вступил Артемьев. Его ровный, бесстрастный голос звучал зловеще. — Идеология есть всегда. И сейчас она диктует необходимость жестких решений. У системы есть… ресурсы для таких испытаний. И воля их использовать.
Лев медленно поднялся из-за стола. Он подошел вплотную к Громашевскому. Его собственное дыхание было ровным, но внутри все горело.
— Профессор, я ценю ваш опыт. Но здесь, в «Ковчеге», мы не палачи. Мы не будем ставить опыты на людях, пусть даже приговоренных. Это не медицина, это изуверство. И пока я здесь главный, этого не произойдет.
Громашевский смерил его взглядом, полным холодного презрения.
— Ваш гуманизм убьет больше людей, чем моя решимость. Вы предпочитаете, чтобы умирали невинные.
— Я предпочитаю искать другие пути! — отрезал Лев. — Совесть это не роскошь, профессор. Это основной инструмент врача. Без нее мы превращаемся в мясников, вон из моего кабинета.
Громашевский, не сказав больше ни слова, развернулся и вышел. Артемьев, бросив на Льва нечитаемый взгляд, последовал за ним.
Пшеничнов остался, тяжело дыша.
— Лев Борисович… а если он прав? Если из-за наших принципов…
— Молчи, Алексей, — Лев обернулся к окну, глядя на раскинувшийся внизу город. — Не давай им сломать тебя. Не становись одним из них.
«Из нас…» — пронеслось в голове Льва, вспомнив историю с Булгаковым.
На следующий день, во время обхода одного из эвакопунктов, куда Пшеничнов лично отправился, чтобы организовать карантинные мероприятия, он почувствовал резкую слабость и головную боль. К вечеру температура поднялась до сорока. Его срочно доставили в изолятор «Ковчега» с диагнозом: сыпной тиф.
Лежа в отдельной палате, в бреду и жару, он потребовал к себе Льва и своих заместителей.
— Испытывайте… на мне, — выдохнул он, когда Лев склонился над ним. — Я… первый доброволец. Все данные… тщательно фиксируйте. Если умру… так тому и быть. Но если выживу… мы получим бесценные клинические данные. Быстрее, чем на ком бы то ни было.
Лев сжал его горячую руку. Он хотел возражать, но видел в его глазах не только жар болезни, но и стальную решимость. Это был его выбор и его жертва.
— Хорошо, Алексей, — тихо сказал Лев. — Мы будем испытывать на тебе. Но это не отменяет антибиотико- и симптоматическую терапию!
Лев стоял над койкой Пшеничнова, изучая температурный лист. Кривая, достигнув своего пика на пятый день болезни, начала медленное, но неуклонное снижение. Сам Алексей Васильевич был слаб, как ребенок, но в его глазах горел уже не бред, а ясный, острый интерес исследователя.