Итак, семейное перепутье возникло само по себе. Пётр понимал две вещи: с Ларисой ему хорошо. С Ларисой Горе хорошо. И ещё… он совершенно теряется, когда Георгий с ним начинает разговаривать. Его грызет сознание, что он не ЕГО сын, что фактически, ОН лишил мальчика и отца, и матери! И Пётр реально терялся, таял, не мог проявить жесткость, которая нужна при воспитании ребенка. И это казалось ему очень неправильно. А еще ему иногда казалось, что Лара — ведьма… И читает его мысли! И вьёт из него веревки! Но… возвращаясь в Коломенское Пётр впервые за всё это время почувствовал, что он ДОМА, ибо дом — это не место проживания (или прописки), а место, где тебя ждут. Всегда! А человеку такое место просто необходимо. При том, что человек существо стадно-социальное. То есть ему жизненно важно общение с другими людьми, да еще и надо быть частицей толпы — ради ощущения безопасности. Но кроме того, человек нуждается и в маленьком уголке для собственного уединения. Частнособственнические инстинкты? Или потребность в гнезде, которое становится твоей крепостью? А может, человек всё-таки животное (в первую очередь) и социальное животное — во вторую? И единственно возможный отдых — это переключение из социального в частное, свое собственное, то, что принадлежит только ему и никому более?
Вот, посмотрите сами: три, а то и все четыре тысячелетия правители в Китае пытались переформатировать человека, чтобы приоритет социального над индивидуальным стал в его крови. И до конца у них это не получилось. Площадь Тяньаньмэнь тому в свидетели. Про семидесятилетний опыт СССР и говорить не стоит. Именно частнособственническое эго его и пришпилило ко дну. Да, социальный эксперимент оказался смелым и весьма недурственным, но сделать за семьдесят лет то. что китайцы не смогли за четыре тысячи… Эта цель оказалась никому не по плечу!
Простите за небольшое лирическое отступление, но Петра на ужин кормят самыми обычными и банальными сырниками (творожниками), которые Лариса сделала собственными руками. Свежая сметана и молоко — всё по-домашнему просто и, как для царского стола, скупо. Но Пётр наслаждался этой неожиданной для него едой, как будто на придворном пиру у французского короля. Нет-нет, не у англицкого: там пир — это предмет скромности и экономии. Гостей пичкают овсянкой, а сами отъедаются яичницей с беконом, как только гости свалят. Типичная двуликая фальшь английской монархии. А вот король Бель Франс выставлял роскошь всем напоказ: рябчики фаршировались перепелами, а потом все это засовывали в лебедей. Дорогая, изысканная (но не всегда вкусная) кухня была визитной карточкой именно французского королевского дома. Вскоре ужин закончился, Гору уложили спать, а в кровать императора мы с вами из-за ложного чувства скромности заглядывать не будем.