Я раскрыл её наугад и уткнулся в подчёркнутую карандашом строчку: «техника доведения мысли до внешнего абсурда». Хорошо придумано. Сначала мысль до абсурда доводят, потом, видать, и самого человека следом. Я хмыкнул, отодвинул книжку подальше и решил, что жизнь людей обычно лечит быстрее и убедительнее любых таких техник.
Я бросил на стол свисток и зацепился взглядом за одно фото. Группа после прогона. Молодые, злые, плечистые. Почти в центре — Петя с Васей, ещё вместе. Тогда они шли одной связкой и брали полосу так, будто друг без друга им делать было нечего.
Я задержал взгляд ровно на секунду. По телевизору как раз шла криминальная хроника.
— Сегодня утром на проспекте Будённовском было совершено покушение на предпринимателя Василия Иванова…
На экране замелькали мигалки, оцепление, разбитое стекло машины и люди у подъезда.
— По одной из версий, к организации нападения может быть причастен Пётр Романов…
Я хмыкнул и снова глянул на фото. Когда-то эти двое тянули один мешок до финиша и страховали друг друга на стенке. Теперь один заказал другого.
Я потянулся к пульту, собираясь прибавить звук, и в этот момент снаружи глухо ударили в боковое окно. Раз. Потом ещё раз.
Я подошёл к окну, дёрнул штору и сразу его узнал.
Петя стоял во дворе, плечом упёрся в раму, и с трудом держался на ногах на одной только злости. Морда у него была разбита, под глазом уже разливалась синева, губа лопнула. Куртка у Петьки была порвана, вся в грязи и с темневшим пятном крови на боку.
Очень по-петиному. Он всегда умел ввалиться в полное дерьмо с таким видом, будто просто слегка задержался по дороге.
Я щёлкнул замком и распахнул створку.
— Заходи.
Петя влез быстро, но сразу стало видно, чего ему это стоило. Плечи чуть просели, дыхание сбилось, взгляд на миг поплыл. Длилось это недолго. Потом он снова собрал себя в кулак и оглядел кабинет, где бывал десятки раз.
Я закрыл окно, повернул защёлку и сказал:
— Ну.
Петя перевёл взгляд на меня, провёл языком по разбитой губе и выдохнул:
— Сидят на хвосте, Михалыч. Мне бы до утра дотянуть.
Он старался держаться. Даже когда жизнь пропускала его через мясорубку, он всегда подавал себя так, будто ничего особенного не случилось.
— До утра, значит, — сказал я. — А дальше что? Испаришься?
Он едва качнул головой.
— Дальше уже моё, Михалыч…
— Поздно. Раз пришёл ко мне, значит, это уже не только твоё.
Петя усмехнулся, и усмешка тут же перекосила ему лицо от боли. Любой нормальный человек на таком месте уже сел бы и перестал строить из себя кремень. Этот пока держался.
— Выкладывай, — я присел за стол и сложил руки на столешнице.