— Да, я думаю, успеешь вернуться. А коли нет, то и не беда, — пожал плечами Зорен.
С утра я отправился в Устку, где переговорил со спасенными еще раз и, когда они подтвердили свое согласие, разрешил им грузиться на корабли.
Среди людей я заметил плачущую Ласку, одну, без Мироша.
— Ласка, а где Мирош? Отчего я его не вижу? — взял я девушку за руки. Она же, взглянув на меня, зарыдала пуще прежнего.
Видимо, ответа от нее я не дождусь. Передав плачущую девчонку Гостивиту, я поспешил в Устку к прадеду. Он за ними присматривал, должен знать, да и сообщить ему надо, что отбываю в свой городишко.
Зайдя на подворье к прадеду, застал его за столом, медленно смакующего кашу.
— Здрав будь, прадедушка, — поздоровался я и отвесил поясной поклон.
— Хех, — улыбнулся он в бороду. — И ты здрав будь, внучок, садись рассказывай, хотя я и так наслышан о твоих делах, вон сколько народу вернул из полону.
— Это да, — кивнул я.
— Отец твой вернулся из похода, — меж тем начал рассказывать Рознег. — Живой.
— Это хорошо, только я навестить его не смогу, сегодня убываю уже, хотел, чтобы ты Купава позвал.
— Собственного отца некогда проведать? Али спешишь куда? — с ехидцей спросил прадед.
— Спешу, деда, спешу. Зорен сказывал, что князь наш Богуслав на полян идти собрался, мстить за смерть отца, людей созывает. Я хочу до своего городища сходить, людей отвезти да обратно поспеть к сроку.
— О как. Не слышал о том еще, хотя покуда до нас дойдет, — махнул рукой прадед. — То дело доброе, полянам хвост накрутить, а то много себе позволять стали, но о том я тебе сказывал уже.
На это я лишь кивнул.
— Мирослава, Мирослава, — заорал дед в сторону.
— Чего? — отозвалась та из ближайшего сарая и выглянула оттуда.
— Скажи Квазу, пусть бежит до Вострика, у него на подворье Купава живет, и передаст тому, чтобы собирался, не мешкая, и сюда шел, его Яромир ждет.
— Сейчас, — ответила Мирослава и отправилась в глубь подворья, выкрикивая Кваза, а через минуту молодой парнишка бегом убежал с поручением.
— Деда-а? — протянул я. — А где Мирош, что-то я его не увидел среди людей, и Ласка вся заплаканная была.
Прадед нахмурился и ответил не сразу, голос его был тяжел:
— К богам ушел, нету его более.
— Как?
— Вот так, жить не хотел, два раза топиться в воде пытался. Его Ласка и люди вытаскивали. Я с ним не раз говорил, не хотел он жить, не держала его земля больше. Это он там умирать не хотел, в полоне, на глазах тех, кто его обкорнал, на одном упрямстве тянул. На воле да на родной земле решил умереть. Я его и отпустил к богам лично, а после требы принес, чтобы у него было хорошее посмертие. Боги их приняли, — все тем же тяжелым голосом произнес прадед.