— Лежи, лежи, — я мягко придержал её за плечи, возвращая в лежачее положение. В её глазах мелькнуло что-то похожее на протест, но сил спорить у неё явно не было.
— Мне уже хорошо, Егорушка, — пробормотала она, пытаясь улыбнуться, но улыбка вышла слабой и неуверенной.
— Ты мне скажи такое, — начал я, присаживаясь на край кровати и внимательно вглядываясь в её лицо, всё ещё бледное, но уже с проступившим лёгким румянцем. — Что ты сегодня кушала?
Машенька задумалась, её тонкие брови сошлись на переносице, словно она решала сложную задачу. А потом на её лице появилось виноватое выражение, и она захлопала глазками.
— Ой, Егорушка, — произнесла она почти шёпотом, — а ничего… С утра не хотелось…
Я почувствовал, как внутри поднимается волна тревоги, смешанной с лёгким раздражением. Как можно было так относиться к себе, особенно в её положении?
— Ну вот тебе и плохо стало, — сказал я, стараясь говорить строго, но не сердито. — Ты же сейчас не одна, а вас двое, и в первую очередь должна думать за двоих.
Ричард, стоявший рядом с кроватью, решительно кивнул, поддерживая мои слова.
— Да, Мария Фоминична, — произнёс он своим глубоким, уверенным голосом. — Нельзя вам не кушать, нужно беречь себя. В вашем положении питание должно быть регулярным и полноценным.
— Слышишь, что лекарь говорит? — напустив важности, сказал я, хотя сам испугался не на шутку.
Ещё бы! При мысли о том, что могло случиться с Машенькой и с нашим будущим ребёнком, мне становилось холодно. Сердце до сих пор колотилось как бешеное, а в голове проносились страшные картины.
Анфиса, стоявшая в стороне, всхлипнула и покачала головой:
— А я ведь, Егор Андреевич, говорила ей. Кашку сварила утром, да только она и ложки не взяла. Всё говорила, что не хочется ей.
Машенька виновато улыбнулась:
— Ну правда, Егорушка. Я думала, что ничего страшного, если раз пропущу…
— Раз пропустишь, другой пропустишь, — проворчал я, но уже без строгости в голосе. Злиться на неё долго я не умел. — И что тогда? Так и будешь падать посреди комнаты?
Ричард деликатно кашлянул, привлекая наше внимание.
— Думаю, сейчас самое важное — накормить Марию Фоминичну, — сказал он практичным тоном. — Что-нибудь лёгкое, но питательное. И чай с мёдом не повредит.
Анфиса тут же встрепенулась:
— Сейчас, сейчас, голубчики! У меня и бульончик есть, и каша гречневая с маслом осталась. Мигом подогрею!
Она выскочила из комнаты, и через минуту из кухни донеслось звяканье посуды и суету у печи. Машенька слабо улыбнулась, глядя на меня:
— Не сердись, Егорушка. Я больше не буду так делать. Обещаю.