Иван Дмитриевич кивнул, надевая шляпу.
— Я отправлю курьеров в Петербург и на Урал сегодня же ночью. Казаки будут подняты по тревоге. Но, Егор Андреевич… — он задержался на пороге, его рука замерла на дверной ручке. — Вы уверены, что справитесь? Знать, что где-то там есть кто-то равный вам… или даже превосходящий… это тяжелая ноша.
Я посмотрел на пустой камин.
— Он назвал меня «идиотом», Иван Дмитриевич. В моем мире за такие слова принято отвечать. Он хочет встретиться в Москве? Я приду туда. Но я приду не как проситель и не как жертва. Я приду туда по своим проводам, со своей связью и со своей правдой.
— Доброй ночи, Егор Андреевич, — Иван Дмитриевич чуть поклонился, чего раньше никогда не делал, и вышел в дождливую ночь.
Я остался один. Адреналин бурлил в крови, прогоняя сон. Спать было нельзя. Нужно было пересчитать формулы, составить новые чертежи для студентов, способных работать с гуттаперчей, продумать логистику.
Я сел за стол, придвинул к себе стопку чистой бумаги и новую лампу. Свет упал на мои руки. Они не дрожали.
«Проект Перелом», говоришь? Ну что ж, коллега. Посмотрим, чьи кости хрустнут первыми.
Я обмакнул перо в чернила и вывел заголовок: «План ускоренного строительства линии Тула-Москва. Особой секретности».
Работа началась.
Сон не шёл. Да и какой может быть сон, когда у тебя под ногами разверзлась бездна, а ты только что понял, что стоял на её краю с завязанными глазами? Я мерил шагами кабинет — от погасшего камина до окна, за которым бесновалась непогода, и обратно. Письмо «Инженера», не давало сидеть на месте. Оно требовало действий. Немедленного, прямого, грубого действия.
Я резко дёрнул шнур звонка. Где-то в глубине дома звякнул колокольчик.
Через минуту в дверь просунулась заспанная физиономия Матрёны. Платок сбился набок, глаза слипались.
— Барин? Случилось чего? Ночь на дворе, петухи ещё не пели…
— Разбуди Захара, — приказал я, не оборачиваясь. — Пусть немедленно пошлёт людей за Николаем Фёдоровым и Александром Зайцевым. Экипаж пусть возьмут, дождь льёт как из ведра.
Матрёна охнула, прикрыв рот ладонью:
— Да окститесь, Егор Андреевич! Они поди спят давно, время — третий час пошёл! Заболела матушка-барыня, не дай Бог?
— Все здоровы, Матрёна. Делай, что говорю. Скажи — вопрос жизни и смерти. Пусть одеваются и едут сюда. Срочно. И самовар поставь. Крепкого чаю нам, самого чёрного, какой найдёшь.
Она исчезла, бормоча что-то про «окаянные дела» и «нечистую силу», что не даёт покоя добрым людям.
Я вернулся к столу. Смёл в сторону чертежи консервного цеха — сейчас это казалось таким мелким, таким незначительным. Передо мной лежал чистый лист ватмана. Я взял карандаш.