Хотя бы потому, что в моем мире Шаляпин исполнял партии баритона…
Никогда. В смысле — вообще не исполнял, с семнадцати лет обладая запредельной мощи голосом басовой тесситуры. С самого его появления на сцене я не мог поверить собственным глазам и раз за разом наводил слабенький театральный бинокль на могучую двухметровую фигуру. И все же афиша не обманывала: это действительно был Шаляпин. То ли местные создатели-демиурги не поленились немного поколдовать с анатомическими нюансами одного-единственного человека, то ли кто-то из меценатов или даже скорее чиновников сумел каким-то чудом убедить знаменитого певца взяться за тяжелую и несвойственную ему роль.
Вероятно, чтобы впечатлить привередливую столичную публику — и, надо сказать, ему это удалось в полной мере. Два золотых голоса на одной сцене. Две легенды. Шаляпин и Собинов, Онегин и Ленский. Почитатели классической оперы из моего мира за такое зрелище без колебаний пожертвовали бы не только всем имуществом и душой, но в придачу еще и предложили пару условно-запасных органов.
Да чего уж там — даже я, никогда и почти ничего не соображающий в изящных искусствах старый солдафон, проникся. Если не выверенной и безупречной красотой происходящего на сцене, то хотя бы масштабом события. Лет через сто сегодняшний день непременно станет достоянием истории, которому, вероятно, посвятят целые лекции в консерваториях и музеях. А ушлые дельцы непременно попробую выжать из легковерных коллекционеров баснословные деньги за чудом сохранившиеся записи — конечно же, поддельные.
Из размышлений меня самым бесцеремонным образом выдернули аплодисменты. Громыхнувший со сцены выстрел ознаменовал окончание второго отделения, Ленский выронил пистолет и упал, сраженный на дуэли лучшим другом, а почтенная публика поспешила выразить артистам свое восхищение. Заслуженное — с учетом «калибра» выступающих звезд — и вполне искренне. Хлопали все, а юная особа передо мной даже не поленилась встать, разом закрыв пышными формами чуть ли не половину зала.
К счастью, вторую половину я пока еще мог наблюдать. И для начала нацелил бинокль в партер, где устроился Скавронский. Для своего визита в оперу его сиятельство выбрал место в партере. И не в первых рядах, как подобало человеку его положения и достатка, а сзади, чуть ли не у самого центрального выхода из зала. Что само по себе было не то, чтобы совсем уж не комильфо, однако внушало некоторые подозрение.
И, разумеется, тут же привлекло внимание господ из тайного политического сыска: за Скавронским наблюдали не только персонально приставленные к нему шпики, но и «местные», которых начальство отправило приглядывать за публикой в театре. Я насчитал четверых, хотя на самом деле их наверняка было вдвое больше. Даже облаченный в ливрею швейцар у дверей выглядел слишком уж плотным и цепким для своей должности.