И даже не помню, когда вообще жил по-другому.
Умею ли вообще иначе?
Мне кажется, что нет.
В голове вспыхивают яркие флешбэки из детства.
Как, по ночам, когда оставался дома один, а мать работала во вторую смену, чтобы расплатиться с долгами, которые оставил после смерти непутевый отец-наркоман, всякие непонятные личности стучали в окна.
И как я, мелкий пятилетка, холодел от страха, пытаясь вспомнить, а точно ли закрыл на замок ту дверь, у которой уже слышатся чьи-то тяжелые шаги.
Почти каждую ночь кто-то пытался ворваться в дом, требовал вернуть деньги, угрожал, что порежет нас всех на куски.
А утром, когда мать приходила домой , выжатая и без сил, я понимал, что жаловаться и говорить, что мне страшно, – нельзя.
Мама ведь никогда не жалуется.
Так что и я должен молча со всем справляться.
И ведь вся соль в том, что, в моей взрослой жизни это всех устраивало.
Женщин, мнимых друзей, коллег по работе…
И так было до тех пор, пока я не встретил тех, кому на меня действительно не плевать.
Какая же, сука, лирика…
– Приехали – объявляет таксист.
Оставив парнишке на чай, выхожу из машины, захлопываю дверь, но зависаю на месте, не веря своим глазам.
На пороге моего дома стоит Вера.
И по её взгляду я сразу понимаю, что она все знает.
Чувствуя, как херачит по ребрам сердце, прикрываю на мгновение глаза.
Ну, Камолов, давай… Вот и пришло время твоего позора. Покажи ей, какой ты теперь завидный парень.
Волоча за собой ноющую ногу, делаю шаг к двери.
Еще один. И еще.
И жалкая минута пути превращается в целую вечность. Сжимая ладони в кулаки, злюсь на себя за это унизительное бессилие! И самое поганое, что сделать с этим ничего не могу.
Встав напротив, я отвожу взгляд.
Ты, блядь, боишься, Камолов?
Да.
Да, сука, да!
Боюсь увидеть жалость. И еще больше боюсь, что всё-таки не нужен я ей вот такой – хромой и жизнью побитый.
Ведь такая женщина , как Вера уж точно может найти себе кого-то гораздо лучше.
– И давно ты… на такси? – спрашивает она тихо.
Подбородок у неё дрожит. Она обнимает себя руками. Вся трясется…
– Давно, мадам – отвечаю хрипло. – С тех пор, как ты ушла.
Кивает.
– Понятно…
– Ванька меня сдал?
– Нет. Он же слово дал… – в её голосе слышится обида. – «Ни Вере, ни пацанам», так ведь? Поэтому он сказал Ане, а она – передала мне.
– Надо же, как придумал – улыбаюсь, отводя взгляд. – Даже слово не нарушил.
Мы молчим.
Где-то грохочет гром. Пахнет озоном. И всё, что мне сейчас хочется – это прижать её к себе, а не стоять вот так, как двое посторонних друг для друга людей.
Я соскучился.
Очень, блядь, соскучился, и обнять её хочу просто до невозможного…