Нотарас нервно дернул щекой.
— Вот как? Это точно?
— Совершенно точно. Я был среди тех, кто его допрашивал. И мы его отпустили, ибо никакой вины в нем не увидели. Человек искренне радовался.
— Не понимаю, как он это сделал… — покачал головой Лукас.
— Он сказал, что слышал, словно кто-то болтал, будто бы счастье, если император и иерархи поговорят да примирятся. А на следующий день узнал: за кем и для чего их корабль выходит.
— Мерзко. Вы нашли тех, кто это болтал?
— Нет. Но это не важно. Потому что слова добрые и светлые. Что в них дурного? А сама сложившаяся ситуация — суть случайность.
— То есть, вы считаете, что это не император привел тех людей в храм?
— Нет. Причудливые слухи. — устало потерев лицо, произнес духовник. — Просто причудливые слухи.
Он знал, что они были… несколько неправильным. Словно их кто-то скорректировал. Но это все оставалось в плоскости недоказуемых факторов. Мало ли что кому показалось? Поэтому болтать о том и не стал.
— А сама речь? Разве она не унизительна?
— Сын мой, что ты хочешь услышать от меня? Я не вижу смысла обсуждать императора.
— Что? — удивился Лукас.
— Афон молится. Он не вмешивается. И я следую за ними в этом. К чему ты клонишь? Спроси прямо.
— Моя дочь беременна. От него. И если завтра Константина объявят проклятым, то… Вы понимаете, что я спрашиваю?
— Да.
— Как поступит Афон? Он посчитает его еретиком и узурпатором святости?
Духовник медлил.
— Вы молчите? — натурально напрягся Нотарас.
— Афон считает… — он запнулся, подбирая слова, — что есть грехи, которые видны сразу. И есть такие, что становятся видны только после их плодов.
— Это не ответ.
— Это единственный, который мне позволено дать.
Лукас наклонился вперед.
— Раньше вы говорили иначе. Раньше вы говорили, что император уже перешел черту. Теперь вы говорите так, будто ее больше нет.
— Нет, — тихо сказал духовник. — Я говорю так, будто ее больше нельзя провести мелом.
Он поднял глаза.
— Когда стены рушатся, линии на полу перестают иметь смысл.
— Вы говорите как человек, который перестал верить в собственную позицию.
— Я говорю как человек, который понял, что его позиция больше никого не защищает.
Это было ближе к правде.
— Афон отступил перед ним⁈ — прямо спросил Лукас с ужасом. — Неужели Афон признал его правоту⁈
— Афон молится и будет молиться за всех вас.
— И за Константина.
— И за Константина.
Лукас резко выдохнул и словно обмяк, приобретя вид совершенно растерянный.
— Нет… нет… этого не может быть… — тихо прошептал он.
— Иногда, — произнес духовник, — самая опасная сила — это когда вокруг человека образуется пустота. Когда никто не смеет стать против него.