Великий диктатор
Голова не просто болела, голова раскалывалась. Раскаленные иглы впивались в мозг, перед глазами летали искры, время от времени трансформирующиеся в поле точек или клеточек. Так продолжалось до тех пор, пока мне на голову не вылили ледяной воды.
Боль как рукой сняло, а в глазах просветлело и стали проступали пока неясные образы. Вскоре я смог различить один из образов. Лицо чумазой девочки лет десяти на вид, которая наклонившись, трясла меня за плечи. При этом несла какую-то тарабарщину, в которой проскакивал откровенный мат.
— Матти! Херата! Миеллутта! — и снова по кругу, как в заезжей пластинке. — Матти! Херата! Миеллутта!
Мне, все эти её неприличные причитания почему-то напомнили ругательства из старого фильма «Самолёт летит в Россию» — свилога, балюна, люзгар, шарам. От подобного сравнения и вспомнившихся мгновенно смешных сцен я засмеялся. Ну как засмеялся? Попытался. В результате просто закашлялся прямо в лицо испуганно дернувшейся девчонке. Которая тут же радостно залепетала на своём матерном.
— Матти! Матти виркеа, елосса! Куни! Куни нейтсут мариа.
Ишь чего захотела! Куни ей подавай. Извращенка малолетняя. Нет, нет, я на такое не подписывался. В протестном жесте я выставил перед собой руки и в удивлении застыл, руки были не мои. Мля! Детские, жутко грязные ручонки, чуть ли не младенца.
Пошевелил пальцами перед глазами. Сгибаются и разгибаются по моему хотению, а значит они теперь мои. И какой отсюда вывод? Моё сознание находится в теле ребёнка. Так, стоп, а что ты помнишь последнего? Ну, кроме вот этого непонятно леса. Лес? Вокруг лес? Точно, он, смешанный, хвойный с лиственным.
И девочка. В грязной клетчатой юбке или платье, потому что верх её одежды тоже был клетчатым. И грязно-красная налобная повязка. Зачем? На бандану и хатимаки не похоже. Да и сама девочка была явно европейка. Соломенные волосы и голубые глаза, почти арийка. А чего это она кулак прикусила и подвывать стала? Неужто я такой страшный? Даже матюкаться перестала, сердешная.
О! Еще один абориген нарисовался. Мальчишка, лет десяти, тоже соломенноволосый. В длинных шортах и косоворотке, а на голове тюбетейка. Что у него на ногах, не вижу, неудобно лежу.
— Мика ханта вайва? — спросил он на своем тарабарском у девчонки, которая продолжала грызть свой кулак и подвывать. — Тю, васта! — Но девочка никак не отреагировала на его волшебные слова, и тогда он, подойдя ко мне, стал поднимать меня с земли со словами. — Нут Матти, нут. Вин синут котин.