Существо тут же осунулось, сдулось точно проколотый мячик. Я не склонен к садизму, но теперь предстояло самое неприятное для этой дряни и самое приятное для меня, если вспомнить, что на этом существе боль и кровь Майкла Милтона. Похоже, именно этот хорраг поставил последнюю точку в жизни Семена Гурьева.
Моя тонкая конечность, сияя опасно-красным острием приблизилась к хоррагу. Я не спешил — сканировал, ища ту область его уязвимости, которую много тысяч лет назад показывал мне мастер Нарус Улгер. Через многие века я не забыл тех уроков. Тем более у меня имелась кое-какая практика на этот счет в других жизнях. Найдя нужную точку, я приблизил к ней острие, сверкающие энергией рэш-ксун и сделал решительное движение вперед. Ментальный визг твари был невыносим, но все же я решил немного потерпеть. Я не садист, но я же обещал, что смерть для некоторых из этой троицы может стать мучительной. Потоки энергии вырвались из разорванного тела хоррага. В конвульсиях оно распадалось на куски. Вместе с освобожденной энергией вышла та субстанция, которая на самом деле была вечной. Условно, ее можно считать душой, но очень далекой от подобия могучей человеческой души. Эта субстанция опасности не представляла, и я не мог ее удержать — ее ждал великий круг вселенских перерождений.
Второго хоррага я убил быстро, хотя мне помешали забежавшие в комнату полицейские и еще какие-то люди, на которых я не обратил внимания, так как был слишком занят тонким планом. Я лишь попросил их всех не мешать и побыть в коридоре. В то же время Елена Викторовна начала проявлять нетерпение:
— Саша! Выпусти меня отсюда! Сколько я могу ждать⁈ — теперь ее голос не был сдавленный — кокон распадался.
Мне пришлось прервать занятие древними духами, вернее с одним, оставшимся — тем самым важным с виду, потому как он изначально был в облике жреца Яотла. Я подошел к графине и начал сдирать лоскуты кокона, которые распадались, теряя физическое воплощение. Елена Викторовна теперь молча наблюдала за мной. Правда в этом молчании скрывалась огромная тревога. Карие глаза мамы стали будто больше и ярче, из белки покраснели. Едва я содрал несколько лоскутов, сдерживавших ноги графини, как она вырвалась из хранившего ее плена. Неуклюже шагнула на ковер, а потом набросилась на меня. Прижала к себе так крепко, как никогда раньше.
С минуту, долгую, трепетную, мы стояли обнявшись.
— Что с нашим домом, Саш? — спросила она. — С нашими людьми что? — тут же добавила: — Майкл… — при этом покачав головой.
— Мам, все хорошо будет с Майклом, — уверенно сказал я то, что уже говорил дважды. А вот насчет нашего дома, тем более наших людей решил промолчать. Вместо этого произнес глупость: — Ты иди спать. У тебя же спальня целая.