У меня внутри всё падает. В животе — пустота, как после свободного падения. Понимаю: я не выберусь.
Этот дом создан, чтобы держать. И держать крепко.
Отчаяние накатывает липкой волной, заливает глаза. Ужас душит.
Машина тормозит у крыльца. В этот момент подбегает один из охранников.
— Мансур, — отрывисто бросает он. — Там есть движения на юге.
— Блядь, — срывается с губ Мансура. Он морщится, резко дёргает плечом. — Сейчас посмотрю. Эту… — он кивает в мою сторону безразлично. — В гостиную. Под присмотром. Упустите — шкуру с вас спущу.
Мансур выходит из машины. А меня тут же хватают, рывком вытаскивают наружу. Острота воздуха обжигает, в ушах шумит кровь.
Четверо охранников окружают меня плотным кольцом. Их глаза внимательные, настороженные.
Я иду, ноги ватные, но двигаюсь, потому что тянут. Напряжение в воздухе плотное, густое, его можно резать ножом.
Меня заводят в гостиную. Комната просторная, светлая, но пуста душой. Высокие окна, тяжёлые шторы, дорогая мебель. Всё выверено, как на выставке.
Здесь нет тепла, нет «личного». Ни фотографий, ни безделушек, ни деталей, которые выдают хозяина.
Только строгие линии, холодный порядок. Сухо, по-деловому.
Лучшее отражение Мансура: сильный, чужой, лишённый лишнего.
Минуты тянутся вечностью. Тишина звенит, и каждое движение охранников рядом только сильнее подчёркивает эту пытку ожидания.
Паника не даёт выдохнуть. Я боюсь самого момента, когда мужчина вернётся. Когда снова увижу его глаза.
Дверь распахивается резко, звук отдаётся в груди, и я подскакиваю.
Мансур заходит и всё пространство сразу меняется. Наполняется им, становится тесным, будто стены сдвинулись.
Чёрные глаза сверкают злостью, и от этого взгляда меня скручивает внутри. В нём нет тепла, только холод и угроза.
— Все — вон, — говорит он тихо, даже не повышая голоса.
Но через секунду охранников уже нет. Тишина накрывает сильнее, и сердце колотится так громко, что я вот-вот оглохну.
— Итак… — растягивает Мансур.
— Может, я тоже пойду? — осипло выдыхаю я, облизывая пересохшие губы. — Ну, раз все, так все…
— Смотрю, за эти года ты не изменилась, Мили. Всё так же продолжаешь нарываться и использовать острый язык не там, где нужно.
Он начинает шагать в мою сторону. Я сжимаюсь. Паника бьётся в груди, разрывает изнутри. Я дрожу, губы сами подрагивают.
— Но ничего, — холодно усмехается Мансур, и его голос обдаёт морозом. — Я найду, как использовать твой язык получше. По прямому его назначению.
Мансур приближается ко мне. Шаг за шагом. Каждый его шаг будто давит на грудь, вытесняет воздух из лёгких.